А П Загнітко - Лінгвістичні студії - страница 47

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68 

То есть, любой информационный контекст в сиюминутной одновременной реальности как целостный мир для нас как бы не существует, но может быть нами представлен как одновременная сиюминутная реальность, как целостный мир.

Мы не можем одновременно помыслить всё многообразие земного мира, но мы можем представить его как земной шар и даже реализовать своё представление о его целостности в виде глобуса.

Мы не можем одновременно помыслить какой-либо роман во всех его деталях и художественных особенностях, но мы можем представить его как художественную целостность, как роман «Война и мир» Л.Н. Толстого или, например, как роман «Сто лет одиночества» того же Г.Г. Маркеса.

Таким образом, и мир реальный как данность и среда обитания, и мир сотворённый, будь то роман, научный трактат, идеологическая декларация, свод законов или текст публичной речи, (не говоря уже о речи внутренней, речи «про себя»), при всём своём разнообразии и специфике подразумевают в своей основе некое единство, целостность как свою сущностную и главную характеристику. При этом из приведённых примеров следует парадоксальный вывод: целостность, с одной стороны, не поддаётся однозначному научному определению, а с другой - неотделима от человеческих представлений о жизненных процессах и явлениях. С одной стороны, она явлена во всём, с другой стороны, - её невозможно выделить, вычленить, препарировать и исчерпывающе проанализировать. Но вывод этот парадоксален только на первый взгляд.

Любое общение осуществляется не в семантических рамках отдельного слова, фразы или какого-либо автономного текста, а в определённых контекстуальных обстоятельствах. Основная функция любого контекста - убеждение воспринимающего субъекта, в процессе которого предполагается принятие авторской позиции и переход реципиента на смысловую позицию автора. Или неприятие и отторжение такой позиции. Но и в том, и в другом случае процесс контекстуального общения - это всегда встреча нескольких миров, нескольких смысловых целокупностей, в результате взаимодействия которых возникает качественно новая целокупность, новый взаимообагощённый мир, новое слово и новый целостный текст.

Первоначальная научная модель такого контекстуального общения нескольких миров была очерчена М.М. Бахтиным и основана на креативной природе акта коммуникации: «Пассивное понимание значений слышимой речи - только абстрактный момент целостного активно ответного понимания, которое и актуализуется в последующем реальном громком ответе. Конечно, не всегда имеет место непосредственно следующий за высказыванием громкий ответ на него: активно ответное понимание услышанного (например, команды) может непосредственно реализоваться в действие (выполнение понятого и принятого к исполнениюприказа или команды), может остаться до поры до времени молчаливым ответным пониманием (некоторые речевые жанры только на такое понимание и рассчитаны, например, лирические жанры), но это, так сказать, ответное понимание замедленного действия: рано или поздно услышанное и активно понятое откликнется в последующих речах или в поведении слышавшего. Жанры сложного культурного общения в большинстве случаев рассчитаны именно на такое активно ответное понимание замедленного действия» [Бахтин 1979: 246­247].

Чтобы бахтинское «активно ответное понимание» состоялось, необходима не только речевая активность субъекта говорения, но и своеобразный переход речевого потока в стадию собственной завершённости, то есть необходима особенная, «специфическая завершённость высказывания» [Бахтин 1979: 255]. «Завершённость высказывания - это как бы внутренняя сторона смены речевых субъектов: эта смена потому и может состояться, что говорящий сказал (или написал) всё, что он в данный момент или при данных условиях хотел сказать. Слушая или читая, мы явственно ощущаем конец высказывания, как бы слышим заключительное «dixi» говорящего. Эта завершённость - специфическая и определяется особыми критериями. Первый и важнейший критерий завершённости высказывания - это возможность ответить на него (выделено мной. -А.Р.), точнее и шире - занять в отношении его ответную позицию (например, выполнить приказание)» [Бахтин

1979: 255].

И далее М.М. Бахтин приводит в качестве примеров разноуровневые по сложности и, казалось бы, несопоставимые по смысловому наполнению высказывания: «Этому критерию отвечает и короткий бытовой вопрос, например, «Который час?» (на него можно ответить), и бытовая просьба, которую можно выполнить или не выполнить, и научное выступление, с которым можно согласиться или не согласиться (полностью или частично), и художественный роман, который можно оценить в целом. Какая-то завершённость необходима, чтобы на высказывание можно было реагировать» [Бахтин 1979: 255].

То есть и приказ, и вопрос, и бытовая просьба по своей функциональной и формально-смысловой значимости, по утверждению М.М. Бахтина, равна художественному произведению, роману. Такое уравнивание безусловно неравновеликих высказываний, например, бытового вопроса «что делать?» и романа «Что делать?» Н.Г. Чернышевского, мягко говоря, настораживает и требует более пристального анализа. Конечность и смысловая исчерпанность приказа, бытового вопроса или просьбы безусловно несопоставимы с объёмным смысловым текстом, тем более - с целым художественным произведением.

По-видимому, для М.М. Бахтина здесь важна не эстетическая, а утилитарная характеристика высказывания, его функционально-коммуникативный аспект. Хотя и в этом случае возникает немало сомнений, поскольку, продолжая свою мысль о завершённости как непременном условии ответной реакции на высказывание, М.М. Бахтин утверждает: «Для этого (то есть для ответной реакции. - А.Р.) мало, чтобы высказывание было понятно в языковом отношении. Совершенно понятное и законченное предложение, если это предложение, а не высказывание, состоящее из одного предложения, не может вызвать ответной реакции: это понятно, но это ещё не всё. Это всё - признак целостности высказывания - не поддаётся ни грамматическому, ни отвлечённо-смысловому определению» [Бахтин 1979: 255]. Следовательно, искомая целостность является и характеристикой завершённости высказывания, и обстоятельством, провоцирующим ответную реакцию.

Эта пограничная ситуация определяет и специфику диалогических отношений, которую М.М. Бахтин не сводит ни к чисто лингвистическим, ни к психологическим, ни к логическим, ни к каким-либо другим отношениям. Диалогические отношения - это «особый тип смысловых отношений, членами которых могут быть только целые высказывания (или рассматриваемые как целые, или потенциально целые), за которыми стоят (и в которых выражают себя) реальные или потенциальные речевые субъекты, авторы данных высказываний» [Бахтин 1979: 303].

Диалогические отношения не сводятся и к диалогу как форме речи, отличной от монолога. Они шире диалогической речи в её лингвистическом понимании. И в этом смысле между двумя монологическими завершёнными высказываниями, например, такими как «Повесть Временных Лет» и, скажем, «История государства Российского» Н.И. Карамзина можно установить диалогические отношения при условии их контекстуального общения с позиции того самого «третьего». «Целое высказывание - это уже не единица языка (и не единица «речевого потока» или «речевой цепи»). А единица речевого общения, имеющая не значение, а смысл (то есть целостный смысл, имеющий отношение к ценности - к истине, красоте и т. п. - и не требующий ответного понимания, включающего в себя оценку). Ответное понимание речевого целого всегда носит диалогический характер» [Бахтин 1979: 305].

М.М. Гиршман, размышляя об этом феномене, заметил: «Вот это состояние. наиболее точно только и можно передать понятием «целостность», имея в виду первоначальное единство полноты бытия и индивидуального существования здесь и сейчас живущего человек, их необходимое саморазвивающееся обособление и сохраняющуюся глубинную неделимость. Именно эти три компонента и образуют, на мой взгляд, основное содержание этого понятия» (см.: [Кораблёв 1997: 41]).

Итак, по М.М. Гиршману целостность - это, во-первых, «полнота бытия», во-вторых, «первоначальное единство» всех бытийных содержаний, в-третьих, «саморазвивающееся обособление» этих бытийных содержаний, в-четвёртых, «глубинная неделимость» бытийных содержаний.

То есть, уважаемый Учитель называет не три, а четыре компонента целостности, хотя первый из них -полнота бытия, охватывает своим семантическим полем все остальные.

Анализируя стихотворение Ф.И. Тютчева «О чём ты воешь, ветр ночной?..», М.М. Гиршман так формулирует основную цель анализа: «Мы анализируем и интерпретируем литературное произведение как эстетическое бытие-общение [выделено мной. - А.Р.], осуществляемое в художественном тексте, но к тексту несводимое» [Гиршман 2001: 20]. В этой формулировке, явно коррелирующейся с идеей М.М. Бахтина о диалогическом характере текста, есть ясное понимание того, что авторский стихотворный текст - это своеобразное бытие-общение. То есть стихотворение Ф.И. Тютчева - это своеобразный функциональный мир, сотворённый для диалога. Причём само бытийное содержание осуществляется в пределах текста только в момент его восприятия читателем. Следовательно, процесс чтения должно понимать как форму диалогических отношений. Кто же и с кем здесь говорит?

Если стихотворный авторский текст - это «осуществляемое бытие», значит он, текст, и есть субъект общения. С другой стороны, текст без читателя - ничто, просто лист бумаги с напечатанными или рукописными словами и знаками препинания. И в диалоговое поле он включается самим читателем. Стало быть, инициатором и субъектом общения в данной ситуации выступает читатель. Но в том-то и дело, что по логике М.М. Гиршмана диалог между автором, текстом и читателем вообще лишён какой бы то ни было оппозиции. Любая оппозиция, любое неприятие здесь деконструктивно. Парадоксальная мысль о том, что «бытие-общение», которое осуществляется в самом тексте, а точнее - исключительно в процессе его восприятия, к самому воспринимаемому тексту не сводится, направлена на обоснование некоего события. И событие это в самом общем виде можно обозначить как со-бытиё. Теоретическая диспозиция «автор - текст -читатель», представляя собой формальную отдельность и разность, одновременно предполагает и некое смысловое единство, возникающее при взаимопроникновении этих трёх субъективных миров в процессе коммуникации. Мир автора, воплощённый в тексте, и мир читателя, этот текст осваивающий, встречаясь в «мире текста», то есть - в текстовом поле, и порождают ту новую смысловую целостность, которую М.М. Гиршман называет «бытие-общение». Комментируя начальные строки тютчевского стихотворения:

О чём ты воешь, ветр ночной? О чём так сетуешь безумно? Что значит странный голос твой, То глухо жалобный, то шумно? М.М. Гиршман  замечает:   «Вопросов  два,   и  в  них  единое  движение   от  общего, полностью повторяющегося начального истока (о чём - о чём), к вариативности едино-раздельной обращённости к ты и вслушиванию в то, о чём и как ты воешь - безумно сетуешь. Это движение одновременно конкретизирует вопрос и углубляет связь-общение между тем, о чём и кто спрашивает.   В третьем вопросе, «суммирующем» первые два, проявляется новый объединяющий центр странный голос твой, который внутренне связывает и шум, и жалобы, и не просто звучащее, но говорящее значимое бытие, и жажду услышать и понять, что же твоё бытие, твой голос значит» [Гиршман 2001: 20]. Анализируя следующие четыре строки стихотворения:

Понятным сердцу языком Твердишь о непонятной муке -И роешь и взрываешь в нём Порой неистовые звуки!..

М.М. Гиршман делает предварительный вывод: «Ситуация общения проясняется в своей острой противоречивости: язык ночного ветра понятен человеческому сердцу, и оно отвечает на вой, безумные сетования и шум адекватными им неистовыми звуками. Но такое вроде бы адекватное общение на понятном языке таит в себе непонятную муку, мучительную непонятность. Непонятная мука снова и снова обостряет вопросы и требует для ответов на них нового познавательного усилия, нового шага сознания, обращённого и к ветру, и к сердцу, необходимо присутствующего в их бытии-общении» [Гиршман 2001: 20-21]. Следующее восьмистишие:

О, страшных песен сих не пой Про древний хаос, про родимый! Как жадно мир души ночной Внимает повести любимой! Из смертной рвётся он груди, Он с беспредельным жаждет слиться!.. О, бурь заснувших не буди -Под ними хаос шевелится!.. демонстрирует предвидение будущего автором как демиургом, и отстранённость, и отчётливую пространственно-временную  полифонию  созданной  Ф.И. Тютчевым  картины  мира  (хаос  - мир), и противоречивость усмотренного М.М. Гиршманом в тексте стихотворения «бытия-общения» (не пой, не буди), и ту энергию авторского текста, которая способна выплеснуться за текстовые границы и вовлечь в своё семантическое поле другие мыслящие миры. По словам М.М. Гиршмана, с одной стороны, «общение развивается до ясного и отчётливого результата: на вопрос: о чём ты воешь, ветр ночной? - звучит прямой ответ: про древний хаос, про родимый! С другой стороны, общение столь же определённо и прямо отрицается, энергичные отказы от него оказываются и в начале, и в конце строфы на самых сильных, конечных позициях: не пой... не буди... И как родимый, или, если иметь в виду реальность произнесения предлога «про»

«прародимый», хаос является, по словам Вл. Соловьёва, «отрицательной беспредельностью», так и порыв к слиянию с беспредельным есть отрицание бытия-общения, разрыв, уничтожение «смертной груди». Общения нет там, где есть либо полное слияние, либо полный разрыв.

Однако это отрицание, в свою очередь, вступает в общение с осмысляющим его сознанием» [Гиршман

2001: 21].

Если абстрагироваться от того, что М.М. Гиршман подвергает анализу художественное целое стихотворения Ф.И. Тютчева, имеющее свою, художественную специфику, и в снятом виде представить логику этого анализа, то в упрощённо-схематическом виде эта логика поэтапно может выглядеть так:

- автор, в данном случае Ф.И. Тютчев, создал особый художественный мир, воплотив в нём свои представления о проблематичности человеческих способностей «видеть, слышать, созерцать, понимать всё, всю беспредельность и глубину «родимого хаоса» «разумным гением» [Гиршман 2001: 26];

- этот художественный мир явлен в мире реальном как текст, совмещающий в себе, с одной стороны, авторскую идею о несовместимости человеческого понятного, любимого и внечеловеческого страшного, смертного, беспредельного, а с другой - поэтически совершенную целостность стихотворения. Совмещая несовместимое, авторский текст и являет собой ту самую художественную целостность. «Невозможное, но несомненное поэтическое творчество осуществляет и проясняет красоту являющейся глубины» [Гиршман 2001:

26-27];

- эта художественная целостность конкретного текста, основанная на идее несовместимости человеческого и внечеловеческого и, одновременно, совмещающая их, при адекватном её восприятии способна породить некую «гармоническую мысль». Или, по словам Учителя, «на границе предельно разделённых и столь же предельно взаимообращённых друг к другу миров - эстетической завершённости поэтического целого и незавершённого события «действительного единства бытия-жизни» - формируется культурная среда, «почва», на которой может произойти событие рождения мыслящей личности» [Гиршман 2001: 27].

Таким образом, М.М. Гиршман, как и М.М. Бахтин, говорит о некоем «пограничном состоянии», в речевом поле которого происходит то самое со-бытие авторского текста и его восприятия, со-бытие смыслов, заключённых в авторском слове и смыслов, составляющих духовный мир воспринимающего это слово. Эстетическое триединство «автор - текст - читатель», экстраполированное в теорию риторики как единство авторского видения проблемы, текста и того, кто этот текст воспринимает, может быть принято нами в качестве основного методологического принципа. В соответствии с этим принципом теория целостности художественного произведения М.М. Гиршмана может быть интерпретирована нами как теория целостности мыслительно-речевой деятельности.

Бесспорно, что не только художественный, но любой текст может быть осмыслен как «бытие-общение», предполагающее, с одной стороны, представление авторской позиции, авторского видения противоречивого, но единого реального мира, а с другой - возможное рождение «мыслящей личности» при условии её заинтересованного приобщения к этому общению. При этом само «бытие-общение» ни в коем случае не может быть ограничено контекстуальными рамками. Оно шире, объёмнее конкретного текста и может расширять собственную контекстуальность, вовлекая в процесс коммуникации других субъектов, другие тексты и другие миры.

Таким образом, диалогические отношения не сводятся к простому акту коммуникации, к прямой презентации текста и к его непосредственному восприятию. То есть - к простому диалогу, который предполагает такую речевую форму, как, например, диалог-беседа, завершающуюся выражением согласия или несогласия. Диалогические отношения, поскольку они гораздо шире собственно диалогической речи, предполагают не столько обмен словами, сколько обмен смыслами, их взаимопроникновение и взаимодействие во имя возникновения качественно нового текста, порождённого этими новыми смыслами и этими же смыслами обогащённого.

Теория целостности текста, включённая в научное поле риторики, открывает возможность не только проследить системные связи между разными формами, жанрами и стилями устных и письменных высказываний, но и использовать основные положения и принципы целостного анализа текста при изучении формосодержательных и смысловоспроизводящих функций мыслительно-речевой деятельности.

Література

Бахтин 1979: Бахтин, М.М. Проблема речевых жанров [Текст] / М. М. Бахтин // Эстетика словесного творчества. - М. : Искусство, 1979. - 424 с.

Выготский 2008: Выготский, Л.С. Мышление и речь : Сборник [Текст] / Л. С. Выготский. - М. : АСТ : АСТ МОСКВА : ХРАНИТЕЛЬ, 2008. - 668 [4] с. - ISBN 978-5-9713-7408-4 ; ISBN 978-5-9762-3511-3.

Гиршман 2001: Гиршман, М.М. Архитектоника бытия-общения - ритмическая композиция стихотворного текста - невозможное, но несомненное совершенство поэзии [Текст] / М. М. Гиршман // Анализ одного стихотворения. «О чём ты воешь, ветр ночной?.. » : сб. науч. трудов. - Тверь : Тверской государственный университет, 2001. - С. 20-27.

Клемперер 1998: Клемперер, В. LTI. Язык третьего рейха. Записная книжка филолога [Текст] / В. Клемперер. - М. : Прогресс-Традиция, 1998. - 320 с.

Кораблёв 1997: Кораблёв, А.А. Донецкая филологическая школа : Опыт полифонического осмысления. [Текст] / А. А. Кораблёв - Донецк : ООО «Лебедь», 1997. - 176 с. - ISBN 966-508-041-5.

Муссолини 1938: Муссолини, Б. Доктрина фашизма [перевод с итальянского] [Текст] / Б. Муссолини. -Париж : Ренессанс, 1938. - 280 с.

Статья продолжает цикл публикаций, посвящённых проблемам мыслительно-речевой деятельности в контексте риторической науки, в частности установлению методологических основ теории целостности текста в учениях М.М. Бахтина и М.М. Гиршмана. Основываясь на имманентных и репрезентативных свойствах текста, автор предлагает рассматривать его не только как автономное речевое образование, но и как такой феномен, который способен порождать новые смыслы в различных сферах мыслительно-речевой деятельности.

Ключевые слова: мыслительно-речевая деятельность, речевой контекст, диалог, теория целостности, диалогические отношения, контекстуальные обстоятельства.

The article continues the cycle of the publications devoted to the problems of cogitative-speech activity in the context of rhetorical science, in particular to establishment of methodological bases of theory of integrity of text in the studies of M.M. Bachtin and М.М. Hirshman. Being base on the immanent and representative properties of text, an author suggests to examine it not only as autonomous speech formation but also as such a phenomenon that is able to generate new senses in the different spheres of cogitative-speech activity.

Keywords: cogitative-speech activity, speech context, dialogue, theory of integrity, dialogic relations, contextual circumstances.

Надійшла до редакції 4 вересня 2012 року.

Татьяна Сивова

УДК 811.161.1

ПРОСТРАНСТВО В РОМАНЕ К.Г. ПАУСТОВСКОГО "РОМАНТИКИ"

Описані типи простору роману К.Г. Паустовського "Романтики", виявлене функційне навантаження просторових номінацій, а також структура колористичного простору природи. Ключові слова: простір, просторова номінація, колористичний простір.

Понятие пространство является предметом исследования многих фундаментальных и прикладных наук: физики [Рыбалов 2009; Варламов 2001 и др.], математики [Крепкогорский 2009; Бабурова 2006 и др.], философии [Рязанов 2009; Михалевский 2012 и др.], социологии [Спиридонов 2011; Филиппов 2003 и др.], истории [Власюк 2009; Малязев 2003 и др.], экономики [Аврамчикова 2010; Гульбасов 2007 и др.], журналистики [Силкин 2006 и др.], педагогики [Налетова 2010; Фиофанова 2008 и др.], психологии [Панкова 2010; Мозговая 2002 и др.], эстетики [Журавлева 2005 и др.], изобразительного искусства [Сербина 2011; Акимова 2008 и др.], архитектуры [Горшкова 2009; Воронцова 2011 и др.], культурологии [Арзуманов 2009; Лелеко 2002 и др.], музыкального искусства [Мозгот 2006 и др.], литературоведения [Поршнева 2010; Кунгурцева 2009 и др.]. Языковая категоризация пространственных понятий и отношений стала предметом исследования лингвистов. Современные лингвистические исследования обращаются к анализу данной категории с точки зрения различных лингвистических направлений: когнитивной лингвистики [Кубрякова 2000; Кравченко 1996; Яковлева 1994; Маслова 2008 и др.], лингвистики текста [Бахтин 1975; Лихачев 1983; Лотман 1988 и др.], теории текста [Топоров 1983], грамматики текста [Конюшкевич 2012; Всеволодова 1982; Кобозева 2000 и др.], социальной лингвистики [Мечковская 2000 и др.].

Исследование категории пространства в романе К.Г. Паустовского "Романтики" представляется чрезвычайно значимым, что обусловлено, во-первых, тем фактом, что первый роман автора еще не был предметом пристального внимания лингвистов, занимающихся категорией пространства, а во-вторых, значимостью данной категории для К.Г. Паустовского в силу романтической тональности романа, тяги автора к путешествиям, к странствиям. В данной статье мы ограничимся демонстрацией типов пространства "Романтиков", рассмотрением функциональной нагрузки пространственных номинаций и выявлением структуры колористического пространства природы. Поэтому целью данной статьи является рассмотрение пространства в романе К.Г. Паустовского "Романтики" для выявления его художественной структуры, а задачи сводятся к следующему: 1) выявление типов пространства романа; 2) рассмотрение функциональной нагрузки пространственных номинаций; 3) выявление структуры колористического пространства природы.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68 


Похожие статьи

А П Загнітко - Лінгвістичні студії