В Калюжный - Теория методы маркетинг - страница 1

Страницы:
1 

2000/2

АПРЕЛЬ - ИЮНЬ

ISSN 1563-4426

МЕТОДЫ, МАРКЕТИНГ

ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИИ НАН УКРАИНЬ

ВЛАДИМИР КАЛЮЖНЫЙ,

кандидат физико-математических наук, до­цент механико-математического факуль­тета Харьковского национального универ­ситета им. В.Каразина

Критичность и идентичность

(по страницам и между строк книги А.Тягло и Т.Воропай "Критическое мышление")

і' ~\

 

г >

 

Тягло А.В., Boponau Т.С. Критическое мышление: Проблема мирового образования XXI века.

Харьков: Изд-во Университета внутренних дел, 1999. - 285 с.

Проблемы критичности и идентичности относятся к числу вечных. Факел критичности освещал первые шаги человека разумного. Навыки неформального мышления складывались в связи с необходимостью отличить съедобный гриб от ядовитого, настоящего друга от фальшивого, подлинную любовь от мнимой.

Столь же рано возникает у живого существа потребность отождествить себя с чем-то большим, надежным: семьей, родом, племенем. Есть и другая тенденцияпротивопоставить себя окружению, выявить свою индивидуальность. Тем самым обозначенные в заголовке проблемы относятся к числу экзистенциальных.

Критичность — векторна, центробежна, идентичность центростремительна. Первое разъединяет, второе сосредоточивает, концентрирует.

С другой стороны, критичность двойственна толерантности. "Подвергай все сомнению", настаивал философ. "Давайте говорить друг другу комплименты",призывал поэт. Корни критичности уходят в седую древность. Идентичность смот­рится свежо, моложаво, интригующе.

Критичность специфическое мироотношение. Оно может реализовываться в различных модусах. Критичность А.Тягло академична, выверена; критичность Т.Воропай импульсивна, лирична. Первый автор занимался ранее вопросом толе­рантности, второй- проблемой понимания. И это не прошло им даром. Третья главапосвящена соотношению критицизма и толерантности в обществах различных ти­пов; герменевтике посвящены несколько глав части 3.

Взялся за критичность не говори, что не дюж. Авторы совершенно не пасуют перед авторитетами. Здесь женское авторское начало даже смелее.

В Украине А.Тягло является единственным человеком, активно развивающим и пропагандирующим критическое мышление и неформальную логику [см.: 1].

Книга имеет своеобразную композицию. Раздел, написанный Т.Воропай (с. 70­217), представляя номинально лишь одну часть из четырех, является сердцевиной работы и раскрывает тему в контексте гуманитарных наук. Ему предшествует опи­сание истоков (гносеологических и социальных) этого феномена. Завершает же книгу разворот проблемы в сторону современного образования. Говорить о сбалан­сированности текста, гармонии его составляющих трудно. Одни разделы весьма масштабны, другие до обидного малы (две-три страницы). Образ автора книги по мере движения в пространстве текста трансформируется.

Задуманная в прагматическом ключе (оптимизация преподавания), книга ка­сается и весьма изощренной чисто философской тематики. Тем самым работа будет интересна и широким преподавательским массам, и кругу интеллектуалов, озабо­ченных проблемами постсовременности. В частности, интригует вопрос, в какой мере концепция критического мышления (деконструкции) сама устойчива к кри­тике.

Общее представление о критическом мышлении доступно каждому. Его осно­вания авторы обнаруживают всюду: в гуманитарных и естественных науках, диа­лектике и деконструкции, Курта Геделя и Карла Поппера. В сущности, она в при­роде человека.

В философии критичность пустила многочисленные ростки. Критика разно­образных форм разума была поднята на небывалую высоту (Сократ, Кант, Поппер). Ее представляет и позиция Абеляра, пытавшегося не поступиться принципом "по­нимаю, чтобы верить" (с. 20-22). В то же время проблема строгого содержания соответствующего термина требует дополнительной проработки.

В качестве отправной точки можно взять приводимую во введении и при­надлежащую Ричарду Паулю "рабочую версию: критическое мышление мыш­ление о мышлении, когда вы размышляете с целью улучшить свое мышление" (с. 5). Что касается генезиса этого концепта, то еще в 1938 году аргумент в пользу введения соответствующего предмета в образовательную систему США звучал так: "кри­тическое мышление часть подготовки граждан, вовсе не искушенных в поли­тических манипуляциях диктаторской власти, к жизни в лояльном и демократи­ческом обществе" (с. 10). Первая версия располагает критическое мышление в психологической плоскости (забота о себе?). Вторая подчеркивает его социальный характер.

В то же время закономерны вопросы: что значит "улучшение мышления", по каким критериям можно сравнивать те или иные его формы (разновидности)? К сожалению, жизнь учит, что "прав тот, у кого больше прав", а не тот, чье мышление совершеннее. Часто можно видеть, что более эффективным является использо­вание лжи, демагогии, а не убедительных, корректных аргументов. Так не должно ли критическое мышление стать орудием самозащиты добропорядочных граждан от превосходящих сил дезинформации и популизма?

Для того чтобы получить панорамную картину обсуждаемого феномена, ана­лиза дефиниций недостаточно. Необходимо представлять себе круг лиц, причаст­ных к разработке проблемы, а также основополагающий корпус текстов. Инфор­мацию об этом мы можем почерпнуть в гл. 2 части 4. К числу отцов-основателей рассматриваемого направления прежде всего следует отнести видного философа современности С.Тулмина, выпустившего в 1958 году монографию "Использова­ние аргумента". Еще одной "библией" критического мышления является труд Пе­рельмана и Ольбрехт-Тытеки "Новая риторика". На с.223 приводятся сетования организаторов Первого международного симпозиума по неформальной логике на то, что упомянутые произведения не были своевременно оценены. Тем приятнее отметить, что одна из книг Тулмина "Проблема понимания" была переведена на русский язык еще в 1983 году, а главы из "Новой риторики" стали доступны в перестроечное время [2]. Это, между прочим, подтверждает общую мысль о связи критического мышления с демократической эволюцией. Тулмин подчеркивал, что "функции аргументации более богаты и разнообразны, чем простое развитие посы­лок в заключения", делал упор на анализ повседневных рассуждений (с.224). Прин­ципиальной представляется критика Тулминым традиционного логико-философ­ского воззрения (от Лейбница до раннего Витгенштейна) на изоморфизм реаль­ности и языкового описания. Суть перехода "от традиционной рациональности к современной разумности" состоит в переносе интереса с суждений на высказывания, с универсальности законов, на единичности конкретных ситуаций (с. 61-63). Ре­шающий вклад в изменение классической парадигмы внесли поздний Витген­штейн, Дж. Остин, Дж. Серль. Созданная этими учеными теория речевых актов [3] кардинальным образом преобразила современный логико-лингвистический ланд­шафт. Ее важность для генезиса критического мышления обосновывается в разделе 2 части 2. Не меньшее значение имеет эта теория и для гуманитарной составляющей (часть 3) обсуждаемой монографии (см. с. 107,127).

Обратимся еще раз к аргументам Ричарда Пауля, обосновывающим актуаль­ность критического мышления (с. 6). Речь идет о том, что в нашем бурно раз­вивающемся мире "никто не может выжить с одним простым способом мышления". Стало быть, нужно усложнять мышление вдогонку усложняющемуся миру. Но не скрывается ли за этим раскритикованная Тулминым идея изоморфности мира и его логико-лингвистической модели?

Концепция критического мышления тесно связана с неформальной логикой. От­межевываясь от некоторых ее приверженцев, А.Тягло считает неоправданным от­казываться от "формализации и чисто формальных средств исследования мыш­ления" (с. 59).

Критическое мышление трудно удержать в жестких рамках. Но речь не идет о критицизме без берегов. Неотъемлемой составляющей обсуждаемого феномена является и терпимость к иному мнению. "Толерантность[1] и критицизм являются двумя манифестациями единой сущности свободы" (с. 49). Этот вывод дела­ется после глубокой проработки данной проблемы на основе изучения трансформа­ции фундаментальных культурологических оппозиций "свое-чужое", "мы-они" (с. 29-49).

Постановка вопроса о диалектической логике как основании критицизма впол­не правомочна (с. 64-69). Но не лучше ли было отыскивать начала в немецкой классической философии, а не у российского дилетанта?

Критичность присуща различным стилям мышления. Несомненно, что "кри­тическое мышление характерный атрибут научного познания" (с. 19), но оно органично и гуманитарному познанию (часть 3).

Гуманитарная мысль пульсирует в текстовом круге. Путь "от сердца к сердцу" не всегда является самым коротким. Он опосредуется движениями "от сердца к тексту" и "от текста к сердцу". И хотя в центре гуманистической проблематики находятся жизнь, человек, история, средой ее обитания оказывается текстуальность. Размышления над этими проблемами содержатся в разделах 1 и 2 части 3. Под­спудной темой этих разделов (скрытым лейтмотивом) является проблема иден­тичности. Но рассматривается она сквозь призму дискурса.

Взгляд на природу текста выявляет значительный диапазон идей и установок: от прозрачности до затемненности, от жесткости (однозначности) до множест­венности (многомерности) (с. 70). Мы видим, как на протяжении всей истории гуманитарное познание взыскует универсального метода понимания и интерпре­тации. На роль хранительницы очага дома бытия претендует герменевтика. Уже Шлейермахеру была ясна недостаточность "грамматики и диалектики", которые не идут дальше определения темы произведения. Важное наблюдение находим на стр. 75: "...позиция Шлейермахера нашла сегодня свое развитие в теоретических взглядах Поля де Мена, считающего, что... риторическое измерение языка является определяющим для искусства литературы, то есть определяет "литературность" как таковую". Воззрения американского исследователя еще не нашли интерпретатора в нашей литературе. Тем внимательнее надо отнестись к сказанному.

Феномен литературности представляет самый широкий интерес. Знамена­телен выход одновременно с обсуждаемой монографией статьи [4], рассматри­вающей эту проблему на конкретном материале. Отталкиваясь от классических работ Ю.Тынянова, Р.Поддубная полемизирует с Набоковым[2] и Лотманом. Это показывает, что проблема литературности питается разнообразными источни­ками и находится на пересечении различных исследовательских стратегий.

Следующей новацией, содержащейся в разделе 1, является апелляция к "экс-прессивистскому повороту" Чарльза Тейлора, относимому к концу XVIII века. В следующем же столетии мы становимся свидетелями "схватки" за герменевти­ческое "наследие". Если взгляд Дильтея был обращен к "внутренней реальности", духовной жизни, то Риккерт глядел "поверх барьеров", улавливая смысловые обра­зования лишь в сфере сверхчувственного (надэмпирического) (с. 75-80). Как про­явление стремления критического мышления к точности можно рассматривать предложение П.Рикера разделить терминологически два феномена: погружение в другое сознание и проникновение в текстовое образование (с. 72).

В разделе 2 части 3 предлагается совершить непростое восхождение к заоб­лачным вершинам "онтологии понимания". Если при этом у читателя захватит дух, то это будет в порядке вещей. Пионером, взобравшимся на крышу "дома бытия" и водрузившим там штандарт Dasein, был, разумеется, Хайдеггер. В указанном раз­деле вводится в философский оборот статья Тельдерлин и сущность поэзии". Осуществляя то, что позже было названо в народе деконструкцией, Хайдеггер утверждает, что не язык является материалом литературы (это было бы прямо по Лотману), а "именно поэзия делает язык возможным" (с. 84).

Под конец мы знакомимся с мичуринской попыткой Рикера осуществить "при­вивку герменевтики к феноменологии". На этом заканчивается экскурсия по свя­тым местам философской классики, и читателю предстоит окунуться в бурную постсовременность.

Раздел 3 — "Деконструктивизм современный проект критического мыш­ления" наверняка станет наиболее читаемым в книге. Ведь речь идет о заметном интеллектуальном течении (в мутных водах иррационализма).

Взгляд на Ницше как предтечу деконструктивизма (гл. 2), конечно же, имеет под собой основания. Хотя от установления факта родства выигрывает, прежде всего, постмодернизм. Ряды маргиналов пополняются профессионалом по части сокрушения кумиров.

Ницше любил приговаривать "мы, филологи". В его работах разбросано мно­жество тонких наблюдений. Озадачивает, однако, отсутствие реакции со стороны коллег по лингвистическому цеху. Яркие афоризмы Ницше используются скорее для декорирования, нежели в качестве идейной основы. Свой среди чужих, чужой среди своих, философ и впрямь воспринимается как маргинальная фигура.

Наиболее животрепещущ вопрос о деконструкции. С истинно филологическим тщанием анализирует Т.Воропай это слово: "оно означает не только "разрушать" и "уничтожать", но, прежде всего, упорядоченно сносить и расчищать. "Деконст-руировать" означает разбирать, упорядочивать, перекладывать" (с. 94). Эти слова б да Дерриде в уши! Но нет, не хочет самый высокооплачиваемый в мире философ соглашаться со сколь бы то ни было позитивным толкованием своего детища. Ведь тогда ему бы пришлось распрощаться с приличной статьей дохода от постоянного перетолкования этого понятия.

И все же для Деррида сложно сохранять монополию на деконструкцию. Су­ществует влиятельная группировка, известная под кодовым названием "Йельская школа", представляющая американскую версию деконструктивной критики (гл. 3). Правда, и тут французский дифферансист умудрился стать соучредителем общест­ва с довольно-таки ограниченной ответственностью за сказанное. Попытаемся вникнуть в типичный тезис упомянутой школы: интерпретировать текст значит переосмыслить его в контексте его индивидуального своеобразия, применительно к истории, которая рассказывается (с. 102). Звучит, казалось бы, нейтрально, но вызывает вопросы. Как выявить своеобразие текста? Употребить дополнительную дозу деконструкции или использовать традиционные методы анализа текста? Должно ли переосмыслению предшествовать осмысление? Почему основное вни­мание уделено истории, то есть фабуле, а остальные структурные компоненты остались за бортом рассмотрения? Не вполне согласуется со званием "деконструк­тивной" попытка "новой критики" создать соответствующую методологию (с. 105), ведь сколько раз твердили миру, что деконструкция не метод. Более того, желание работать с целостными блоками значений разбивается о тезис Деррида относительно радикальной множественности и дифференциации значений (с.113). Вместе с Т.Во­ропай мы можем сделать следующий вывод: "критика не может избежать процедуры собственной деконструкции" (с. 102).

Наибольшего накала проблема взаимоотношения между классическим под­ходом к проблеме текста и его восприятия и новомодными воззрениями достигает в гл. 4. Протагонистами заявленных точек зрения выступают Гадамер и Деррида. И если на одну чашу весов ложится смысл, то на другой оказываются следы, линии, штрихи, точки и закорючки. Консенсусу, коммуникативности противостоит раз­мытость, неопределенность, разобщенность (с.115). Исход противоборства не пред­решен, но в заключение приводится авторитетное мнение Дж. Серля не в пользу деконструктивизма.

Отношение самих авторов к феномену деконструкции вполне академично (то­лерантность). Но в то же время было бы странно, если бы критическое мышление совсем отказалось от иронии. Так, в адрес первооткрывателя "смерти автора" гово­рится: "Бартовский скриптор смахивает, правда, больше на графомана, чем на ху­дожника. Увлекшись своей метафорой, Барт доводит ее до реализации, и глубокая проблема автора превращается в апологию псевдолитературы эпохи всеобщей гра­мотности" (с. 127). Здесь вскрыт общий для постмодернизма недуг злоупо­требление метафорикой, доведение ее до абсурда.

Совершенно особое место в книге занимает раздел 4 "Проблема автора в кон­тексте критической герменевтики" (объемом более ста страниц). На первые роли здесь выходит не столько критичность, сколько креативность творческого мыш­ления. Фактически мы имеем дело с монографией в монографии (текст в тексте).

Но размахнуться на рецензию в рецензии мы не в состоянии. Лишь обсудить содержание раздела (десять глав) уже представляет собой непростую задачу.

Мы сталкиваемся со специфическим жанром органичным синтезом фило­софствования и литературоведения, ведь "проблема автора это проблема чело­века" (с. 119). Проанализировав выше два полярных взгляда на рецепцию текста, Т.Воропай получает уникальную возможность синтезировать их в своем подходе.

Для постмодернизма типично выносить скороспелые суждения, не усвоив всех тех богатств, которые выработало человечество. Совершенно справедливо кри­тикуется Барт за поверхностную аналогию между письмом и перформативным высказыванием (с. 127). Филология от постмодернизма любит растекаться мыслию по абстрактному (отвлеченному) тексту при полном безразличии к реальным (кон­кретным) литературным произведениям. В поле же зрения Т.Воропай попадают замечательные создания XX века: эпопея Пруста, романы Набокова, литературные опыты Эко; она обращается к именам Верлена и Малларме, Борхеса и Кортасара...

Следующий фрагмент, не будучи в состоянии отразить всю сумму разраба­тываемых идей, демонстрирует, однако, глубину проблемы: "Образ автора как сово­купность его приемов... является только авторской маской, навязывающей чита­телю свою интерпретацию произведения... Авторская маска призвана компенси­ровать недостаток человеческого начала во фрагментарных, разорванных и наро­чито хаотических дискурсах постмодернистской литературы и зачастую является единственным реальным героем повествования, не уверенным, однако, в своей "по­вествовательной идентичности". Агрессивно-вездесущий и подчеркнуто-иронич­ный образ автора признак слабости, а не силы, эстетической неуверенности, а не мастерства" (с.148).

Заканчивая обзор новинки, рецензент вынужден признать, что коснулся лишь некоторых "выбранных мест", выйдя в то же время за рамки отзыва. Это значит, что в его руках находилась не просто книга-источник знаний, а текст-генератор смыс­ла. В этом качестве труд харьковских философов становится заметным явлением интеллектуальной жизни в Украине.

Литература

1. См.: Логика критического мышления. Харьков, 1997; Логика с элементами критического мышления. Харьков, 1999 и др.

2. Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987.

3. С этой теорией можно познакомиться по сборникам переводов "Новое в зару­бежной лингвистике", вып. 16-18.

4. Поддубная Р.Н. О литературности "Евгения Онегина" Пушкина // Вестник ХГУ. - 1999. - № 449.

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000,2


[1]

Этой проблеме был посвящен ряд работ первого из авторов монографии.

[2]

Оригинальный анализ произведений этого автора (еще одно совпадение?) выполнен в разделе 4 части 3.

Страницы:
1 


Похожие статьи

В Калюжный - Об одной метафоре есенина

В Калюжный - Теория методы маркетинг