И В Минаков - Эко и гумбрехт чем заканчивается (всякий) постмодернизм или от наивного к серьезному и обратно - страница 1

Страницы:
1 

УДК 111 + 140

Минаков И. В.

Харьковский национальный университет имени В. Н. Каразина

ЭКО И ГУМБРЕХТ: ЧЕМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ (ВСЯКИЙ) ПОСТМОДЕРНИЗМ ИЛИ ОТ НАИВНОГО К СЕРЬЕЗНОМУ И ОБРАТНО

В данной статье предпринимается попытка использовать определенный показ феномена наивности как концептуальное средство маркировки некоторых онтологических значений человеческого присутствия, обменов между этими значениями в горизонте сдвига от ситуации модерна к ситуации постмодерна. Одновременно, названное рассмотрение феномена наивности, как показывается в статье, открывает специфическую перспективу взгляда на отношение модернизма и постмодернизма, а так же указывает на возможное будущее постмодернистского присутствия.

Ключевые слова: событие, открытие наивности, утрата наивности, классика, модерн, постмодерн.

У даній статті здійснюється спроба використати певний показ феномену наївності як концептуальний засіб маркування деяких онтологічних значень людської присутності, обміну між цими значеннями в обрії зсуву від ситуації модерна до ситуації постмодерна. Одночасно, названий розгляд феномену наївності, як показується у статті, відкриває специфічну перспективу погляду на відношення модернізму та постмодернізму, а також вказує на можливе майбутнє постмодерністської присутності.

Ключові слова: подія, відкриття наївності, втрата наївності, класика, модерн, постмодерн.

In this article attempt is undertaken to use certain exhibiting a naivety phenomenon as conceptual means of marks of some ontologic values of human presence, of exchanges between these values in horizon of displacement from a modern situation to a postmodern situation. Simultaneously, the named consideration of a phenomenon of naivety, as it is shown in article, opens specific prospect of a sight at the modernism and postmodernism relation, and as specifies in the possible future of postmodernist presence.

Keywords: event, naivety opening, loss of naivety, a classic, a modern, a postmodern.

Этот текст возник, как это, вероятно, всегда бывает, по воле случая. Случай заключался в следующем. В течение довольно короткого промежутка времени (определенного, по-видимому, тем, как долго мы можем помнить подуманную мысль так, чтобы ее еще можно было думать, т.е. так, чтобы она все еще оставалась нашей живой мыслью, а не воспоминанием о мысли) мне встретились два упоминания о наивности. Почему это оказалось таким привлекательным для меня? Во-первых, потому что оба упоминания принадлежали значительным мыслителям современности (это были У. Эко и Х.У. Гумбрехт), чей опыт мысли имеет высокую пробу (а мысль, тем более, хорошая мысль - товар дорогой, особенно сегодня) и, кроме того (личное обстоятельство), хорошо конвертируется в мои собственные попытки произвести хоть какую-то мысль. А во-вторых, в обоих упоминаниях (одним из которых -гумбрехтовским, кстати сказать, была известная книга о 1926-м годе [1], взятая вся целиком) наивность, как мне показалось, не фигурировала в качестве просто слова «естественного языка», наделенного общепринятым и (потому всегда, так сказать, батардным) значением. Между тем, с другой стороны, они не представляли наивность как тематизацию, как выделенный предмет теоретической разработки, здесь не было ничего, относящегося к некоторой «теории наивности».

Возникла неуловимая интуиция, что «наивность» не обозначает здесь себя, забывает себя, у-бывает для чего-то другого, не сопоставимо более значимого. Позднее постепенно созрела уверенность, что и в том и в другом случае речь идет о присутствии, о возможностях человеку иметь место, значение, слово. О том, способны ли мы на событие. Еще позднее очертились контуры идеи, что можно попытаться (если не исполнить попытку, то хотя бы открыть соответствующее начинание) сделать из «наивности» своего рода концептуальный идентификатор нынешней ситуации и возможности присутствия, ибо в пространстве названных опытов работы с «наивностью», Эко и Губрехта, последняя, как мне все яснее виделось, обнаруживала заметную потенцированность в отношении такой идентификации.

Возможность мочь хоть что-нибудь сказать о присутствии, иметь шанс хоть как-то указать на строй события в философии всегда стоила дорого. И я, конечно, не мог устоять

п© Минаков И. В., 2011.против искушения попытаться, осознав, что, возможно, мне представилась именно такая возможность. Использовать определенный показ феномена наивности как средство маркировки того, что происходит с нашей возможностью быть - так можно выразить содержание данной попытки. В самом деле, насколько наше все (ли) еще постмодернистское присутствие, выводящее себя (правда, все с меньшей уверенностью) из падения всех классических метанарративов, из смерти всех субъектов, из конца всех философий, далеко от собственного конца? И что за этим следует?

Слово «наивность», узнаем мы от М. Фасмера [3, c. 39], происходит из французского naif, naive и далаае, от лат. natlvus «природный, естественный». В русском языке оно обладает богатой синонимией и коннотативностью.

Я выделяю два ряда значений.

«Наивный» означает «обнаруживающий неосведомлённость, неопытность», «младенческий» (в отношении опыта и эрудиции), «легковерный», «доверчивый», и еще, «простой» в смысле «простачности, простячковости», «недалекий», «провинциальный», и далее, «недогадливый», «глуповатый», даже «глупый». Сегодня, во время повсеместной о-по-средственности, симулякров и фрактального размножения вещей это почти уже «слабоумный», располагающийся ниже уровня жизни.

Однако «наивный» можно прочитать как «настоящий», «неподдельный» (сообразно первичному значению); это и «простой» в смысле «оригинальности», в смысле той простоты, какой просты начала, какой обеспечено всякое беспредпосылочное движение (и привлекательный этой простотой - так у Вл. Даля); в этом ряду сходятся «прямой», в смысле однозначности хода, способности держать путь, в который пустился и «младенческий» в ницшеанском смысле чистого «да» играющего ребенка; рядом также «невинный» id est не искушенный жизнью как ... симуляцией.

Мы должны держать в фокусе нашего внимания оба эти ряда, из которых «наивность» происходит как свойство, образованное по прилагательному.

Эко определяет постмодерн как время утраты наивности. Постмодернизм, соответственно, оказывается набором способов и техник мочь что-нибудь сказать (или сделать) серьезно во время утраты наивности [5, с. 227-228]. Что значит производство серьезного? Это производство события. Событие - это всегда серьезно! Событие совсем не означает отсутствие (чувства) юмора! Но событие серьезно в смысле напряженности и напряжения; это предельно высокое напряжение; это предельные плотности энергии; это последний счет: в производстве события рискуют всем. Это значит, не принимаются отводы, не предоставляется отпусков или убежищ. Это значит, невозможна вообще никакая метапозиция. Не существует никакого метаместа. В производстве события нельзя стоять в стороне; в производстве события нельзя быть «над схваткой». Событие, это когда существование необходимо и достаточно: есть и только есть. Здесь - все серьезно! Здесь решаются на стирание всех определенностей, на утрату всяких опор, на потерю всякой памяти. Это твердо знают физики: когда вселенная рождается, все величины предельны (см., напр.: [6]).

Между тем, классическое также определяют по признаку серьезности. Всем известно, что классика - дело серьезное. Всякая классика очень серьезна. Никто не видел веселой, игривой, легкомысленной и беззаботной классики. Зубоскалящая, ухмыляющаяся, ужимчивая, обезьянничающая классика это определение пошлости. Например, книги о классическом «Для чайников» - это пошлость. «Ницше за 90 минут» - это пошлость. Ниндзя-черепашки, которых зовут Леонардо, Микеланджело, Рафаэль и Донателло - это пошлость.

Но модерн не противостоит пошлости как таковой. Пошлость, во-первых, слишком мелка для силы, какой обладает модерн. И во-вторых, она производна. Как раз от того, что модерн намечает целью для поражения.

Модерн - время разрушения классического. Модернизм - предприятие, движущий мотив которого - разрушение «классической образности» [5, c. 228]. Здесь Умберто Эко дает вступить наивности. Почему модерн определен тем, что разрушает классическое прошлое? Потому что он не хочет быть наивным наивностью, которая продуцируется классическим произведением как свершением (т.е., исполненным свершившимся). Есть простая интенсивность или интенсивная простота классического усилия in actio. И есть таковые, взятые post factum свершения/завершения этого усилия. А post factum этого усилия уже ничего, совершенно ничего не может случиться. Все завершено. И ничего не может быть превышено!

Мы имеем дело с событием. Но мы не можем быть ему верными (как сказал бы А. Бадью). Почему? Потому что событие произошло. А событие есть таковое только, когда происходит. Оно «из-бывает-ся» в настоящем, в миге локального совершенства и так выполняет одновременно свое онтологическое определение и свое онтологическое призвание. Азартные игроки знают, что высшая точка того особого, «нездешнего», иррационального, неизъяснимого, дьявольского удовольствия, какое испытывают в игре - в последнюю очередь от выигрыша! Но оно и не от убийственно крупного проигрыша (когда все стропы мироздания обрушены, и ты, конечно, должен умереть; но тут ты картезиански застаешь себя. в живых). Оно располагается в кратком зазоре между моментом, когда кости брошены и моментом, когда они остановились, «пока кости пляшут по столу» - говорят они. Как не вспомнить делезовский Единственный бросок костей?

Модерн возникает только при выполненности обоих условий. Позади - классика (она, как таковая, обеспечена событием). Но она нас больше не возбуждает в качестве существующих и живых. Она более не «задевает нас за живое». Дело происходит так, как в одном занятном анекдоте. Человек попадает во внутренний двор Кремля [* 1] и видит среди разнообразных зеленых насаждений участок, занятый сannabis sativa [* 2]. Человек удивляется, но вскоре замечает вкопанную здесь же табличку с надписью следующего содержания: «Во исполнение постановления Госдумы (№ такой-то и такой-то) эта конопля официально не "забирает"». Онтологическое содержание модерна реакционно. Он есть реакция на то, что свершившееся подменяет происходящее, или ведет себя так, как будто происходящее излишне, избыточно в экономии жизни - во всяком случае, хочет занять место происходящего, т.е., события.

Так модернизм (как предприятие) обнаруживает идентичность чистого санитарного акта, честно и энергично локализующего и уничтожающего вредное для жизни во имя будущего живого (при том, что первое признано и обладает внушительной порцией респектабельности, а второе - неопределенно, туманно и относится скорее к области доброй надежды, нежели фактического наличия).

Не можем ли мы тогда провести линию связи события, классики и наивности следующим образом. Всякая классика наивна, но она об этом не знает. Наивность -необходимая, действующая составляющая всякой классики. Наивность присутствует в производстве события как максимальная мощь хода, простого и чистого. Но она имплицитна в таком производстве.

И она же есть исполненность, образцовость классического произведения, когда все сказано и к сказанному добавить нечего. И как таковая, наивность оказывается утраченной. Именно так ее открывает модернизм.

То, где ничего не случится, то, чему нельзя быть верным, должно быть разрушено. Модернизм так и делает: «от Девушек из Авиньона до абстракции, до бесформенности, до чистого холста, до изодранного холста, до выжженного холста» [5, c. 228].

Наивность классики открыта, (это значит, что) наивность утрачена. Всякий модернизм -это машина эксплицирующей утраты наивности соответствующей ему классики.

Открытие наивности происходит импликативно как утрата наивности. И наоборот, утрата наивности непосредственно есть открытие, некое «экспоненциальное» или «инфляционное» (выражаясь физико-космологически) распахивание, раздувание меры и пространства очевидности того факта, что классический опыт, результаты и перспективы теперь наивны. Неразличимость открытия и утраты классической наивности - определяющая фигура модерна.

Модерн есть фактичность следующего: классика была обеспечена наивностью, но теперь наивность утрачена; мы больше не наивны классически. Из классически наивных мы стали «модерно» искушенными, и классическое должно быть рассеяно до небытия. Модерн как факт (как акт) держит вместе необходимость изначальной простоты производства события, которое, как таковое - классично, и завершенность «события» в «классику». И это у-держание происходит как утрата наивности, поскольку «событие» наивностью располагает, а «классика» - наивна. Формула модерна такова: открытие наивности («события») как утрата наивности («классики»).

Но модерн это также время, когда имплицитная производящая наивность нового событийного предприятия недоступна и невозможна.

Постмодерн - время хорошей мины при плохой игре.

Это время, когда модернистский дух, дух открывающего изобличения (справедливо и «изобличающего открытия») наивности, падает. «.Наступает момент, когда авангарду (модернизму) некуда уже идти. .Ответ постмодернизма модернизму состоит в признании прошлого: раз его нельзя разрушить, ведь тогда мы доходим до полного молчания, его нужно пересмотреть - иронично, без наивности» [5, с. 228]. Постмодернизм чтит классическое прошлое, имеет к нему вкус, он его ангажирует, он с ним играет. И он точно знает, что жизнь классическим свершением «напрямую» - наивная затея.

Но не обнаруживает ли таким образом постмодернизм (может быть, всякий постмодернизм) вакуум события, пустоту там, где должно производиться события; не есть ли он сам это пустование всех мест производства события, производства, которое по необходимости и по определению наивно, т.е., незатейливо, бесхитростно, чисто и просто произносит свое «да» и предлагает свое «так».

Здесь в дверь уже стучится Ханс Ульрих Гумбрехт. Гумбрехтовское упоминание о наивности отличается от эковского не только так, как отличается книга от заметок. В отличии от так или иначе дискурсивного упоминания У. Эко, слово Х. У. Гумбрехта почти актуально. Т.е., фактически высказывание о наивности само является актом наивности, попыткой «наивствования». Поводом же («случаем мысли» по Делезу), выступает вся «нынешняя интеллектуальная среда, где старинные убеждения, позиции и школы блекнут, а новых убеждений, позиций и школ как-то не появляется на горизонте» [2, c. 13].

Гумбрехт уже не хочет быть аллюзией в бесконечном ряду аллюзий на бесконечный ряд аллюзий. Он не согласен на смешение всех ценностей и областей при вируслогически неемном размножении подобий.

Он против того, что «ничего не появляется на горизонте». Он хочет иметь место; он хочет занять свое место; он «считает нужным выделить в интеллектуальном пространстве культуры, контуры которого сегодня странно размыты, определенное место для своего сугубо личного выступления» [2, с. 13]. И для этого он сохраняет «некоторую наивность».

Выводы. Мы хотим быть серьезными. Мы хотим (быть достойными нашего возможного) события. Но классика для нас, (все еще) живущих в ситуации постмодерна, наивна. Мы давно утратили наивность. Мы не можем больше относиться к классическому наследию серьезно.

Но мы (в приведении к несокрытости этого можно видеть смысл и предназначение постмодерна) сами не способны на что-либо сингулярно серьезное. На собственно серьезное. Нам недоступна, непомерно тяжела и тягостна чистая наивность события, с которой можно мочь начать.

Умберто Эко характеризует постмодерн тем, что в нем мы «принимаем вызов прошлого», уже кем-то сказанного/сделанного. Какого рода вызов?

Вызов может сделать только то, что с-былось, то, что имманентно связано с событием. Поэтому классическое прошлое способно на вызов. Мы, разумеется, можем не принимать вызов. Но что же тогда нам остается?! С одной стороны, в любом случае прошлое это то, что теперь нельзя уничтожить, ибо прошлое в акции модернистского reductio ad absurdum стало наивным. C другой стороны, больше у нас ничего нет! Ибо с нами самими ничего не происходит. Ибо мы. устали. Мы не можем больше выдержать прямых и предельно спрошенных вопросов о себе. В самом деле, присутствуем ли мы? Знаем ли мы? Любим ли мы? И что означают эти вещи?

И мы вместе с Эко исповедуем «метаречвую игру, иронию, пересказ в квадрате», делая умное лицо, чтобы во время утраты всех наивностей хоть как-нибудь объясниться в любви [5, c. 228]. И вместе с Гумбрехтом хотим уже быть хоть немного наивными.

 

 

 

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

* 1. То обстоятельство, что речь идет о Кремле, разумеется, не имеет никакого специального значения или подтекста. Здесь можно было бы сказать «на Капитолийском холме» или на площади Тяньаньмэнь. Просто в этом анекдоте, как я его слышал, упоминался именно Кремль.

* 2. Научное название конопли посевной или конопли индийской. Это культурное растение имеет множество полезных применений, но более всего известное тем, что является сырьем для производство наркотиков.

 

ЛИТЕРАТУРА

1.                              Гумбрехт Х.У. 1926: На острие времени / Ханс Ульрих Гумбрехт. - М. : Новое литературное обозрение, 2005. - 568 с.

2.                              Гумбрехт Х.У. Производство присутствия. Чего не может передать значение / Ханс Ульрих Гумбрехт. - М. : Новое литературное обозрение, 2006. - 184 с.

3.                              Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. /М. Фасмер; [пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева]. - М. : Прогресс, 1986. - Т. 3: (Муза-Сят). - 83 с.

4.                              Гумбрехт Х.У. Я люблю делать неожиданные вещи / Ханс Ульрих Гумбрехт // Книжное обозрение. - 2006.

5.                              Эко У. Постмодернизм, ирония, удовольствие / У. Эко // Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западно-европейской литературы ХХ века. -М. : Прогресс, 1986. - С. 227-229.

6.                              Vilenkin A. Many world in one: the search for other universes / A. Vilenkin. - New York : Hill and Wang, 2006. - 235 p.

Страницы:
1 


Похожие статьи

И В Минаков - Эко и гумбрехт чем заканчивается (всякий) постмодернизм или от наивного к серьезному и обратно