В Н Калюжный - Пророком можешь ты не быть - страница 1

Страницы:
1  2 

Санкт-Петербургский государственный университет Философский факультет Санкт-Петербургское философское общество

МИНУВШЕЕ И НЕПРЕХОДЯЩЕЕ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ В.С.СОЛОВЬЕВА

Материалы международной научной конференции 14—15 февраля 2003 года

Санкт-Петербург — 2003

В.Н.Калюжный

Пророком можешь ты не быть (виражи постсоловьевской пушкинистики)

Столетие назад Владимиром Соловьевым были заложены начала как педантично-научного, так и богословски-ориентированного пушкиноведения. Дальнейшее обсуждение таких пушкинских шедевров, как «Пророк», «Поэт» и близких к ним невозможно без оглядки на анализ, проведенный филосо­фом. Характерно однако, что, несмотря на пиетет перед маститым автором, его идеи не стали общепринятыми; во многих случаях они страстно оспари­вались (правда, без упоминания имени их открывателя).

В принципиальной статье1 Соловьев концентрирует свое внимание на семи произведениях («Пророк», «Поэт», «Поэт и толпа», «Поэту», «Моцарт и Сальери», «Эхо», «Памятник»), в которых Пушкин раскрывает свои пред­ставления о «характере и значении поэзии, художественного гения вообще и настоящего призвания поэта».2 Говоря, что они «представляют в сущности лишь вариации одной главной темы»3, философ мыслит как заправский струк­туралист (выискивающий инварианты и трансформации).

Современный исследователь исключает из этого списка «Моцарта и Сальери»4, представляющего иную музыкальную сферу. Тем интерес­нее аргументы Соловьева, включившего драматическую сцену в основной состав. Для него важно, что к прежним характеристикам творческого гения («пророк», «жрец», «царь») добавляется четвертый «гуляка праздный».5 Последний тип, противостоя трем возвышенным образам, приближается к «детям ничтожным мира».

Наоборот, максимально широкий охват темы осуществляет Б.Гаспа-ров, две из трех частей книги которого называются: РОМАНТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ: ПОЭТ КАК МЕССИЯ и ПОЭТ - ПРОРОК.6

На наш взгляд нельзя жертвовать ни одним отрывком, хотя бы таким: « Он так привык теряться в этом, / Что чуть с ума не своротил, / Или не сделался поэтом» (Евгений Онегин. 8.XXXVIII). Другое дело, можно лисопрячь мотив поэтического безумия с пророческим вещанием? Впрочем, по мнению Гершензона, Пушкин обрисовывал поэтическое вдохновение как «гар­монический бред».'

Принципиально, что не вошло в очерченный Соловьевым круг сти­хотворений. Это, в частности, XIII строфа «Езерского» и первая импровиза­ция итальянца из «Египетских ночей». Образы, создаваемые этими текста­ми, весьма далеки от пророческих. Строки «Гордись: таков и ты поэт, / И для тебя условий нет» тонко комментирует Гершезон: «Этим «гор­дись» Пушкин подрывает все основы нравственности и общежития».8

Адекватность понимания Пушкина во многом упирается в проблему его автобиографичности. Ранним поэтическим опытам Пушкина Соловьев отказывал в праве быть «документом поэтического опыта».9 Как энергично подчеркивал философ, «все, что изображено во второй половине стихот­ворения «Пророк», не имело и не могло иметь у Пушкина прямого ав­тобиографического значения».10 «Несомненно автобиографическое» ука­зание философ усматривает в другом в том, что за порогом храма по­эзии поэт «становится простым смертным».'1

Вслед за Мицкевичем воспринимал «Пророка» как «автобиографи­ческое признание» Гершензон. Он считал «показание Пушкина совершенно личным» описанием «чуда, которое он сам пережил». Основной довод эссеиста «Пушкин никогда не обманывал». Аргументом поменьше (ли­шенном литературоведческой компетенции) является наблюдение: «В «Про­роке» рассказ ведется от первого лица». Гершензон как будто забывает, что подобное типичный способ повествования. Еще один риторический прием литератора апелляция к иллюзорной очевидности: «Очевидно, в жизни Пушкина был такой опыт внезапного преображения; да иначе откуда он мог узнать последовательный ход и подробности события, столь редко­го, столь необычайного?».12 Гершензон попросту отказывает Пушкину в праве на творчество, художественный вымысел.

Точку зрения, предложенную Гершензоном, в гораздо более силь­ном варианте высказывал С.Булгаков. Последний заостряет альтернативу: «В зависимости от того, как мы уразумеваем Пророка, мы понимаем и всего Пушкина. Если это есть только эстетическая выдумка, одна из тем, которых ищут литераторы, тогда нет великого Пушкина <...>». Сам Булга­ков хочет считать Пророка «не только вершиной пушкинской поэзии, но и всей его жизни, ее величайшим событием», вехой «сокровенного его пути к Богу». Желает вычитать в стихотворении описание «видения божествен­ного мира». В качестве аргументации мы вновь встречаемся со ссылкой на «правдивость и подлинность» поэзии Пушкина. В целом же доказательства заменяются пафосом: «Таких строк нельзя сочинить или взять в качестве литературной темы, переложения, да это и не есть переложение».13 И все же червячок сомнения гложет богослова: «Не преобладает ли здесь мас­терство над духовной напряженностью, искусство над пророчественнос-тью?».14 Новацией является уподобление шестикрылого серафима Музе15, работающее на слияние образов Поэта и Пророка.

Концепцию автобиографичности не разделяет В.Ходасевич: «"Про­рок" отнюдь не автопортрет и не портрет вообще поэта. О поэте у Пуш­кина были иные, гораздо более скромные представления, соответствую­щие разнице между пророческим и поэтическим предстоянием Богу». Бо­лее того, «Пророк лишь один из пушкинских героев, гениально постигну­тый, но Пушкину не адекватный».,6

Миф об автобиографичности Пушкина, казалось бы навсегда, рассеял В.В.Вересаев в статье, включенной в сборник «В двух планах».17 Лучшим до­казательством являются сопоставления описаний одних и тех же событий в стихах и непоэтических свидетельствах (письмах, воспоминаниях). «Если тре­бовать от поэта биографической правды поэтических признаний, то нужно сказать, что Пушкин в данном случае <с госпожой Керн В.К.> поступал весьма бессовестно и пытался надуть своих будущих биографов самым бесце­ремонным образом».18

Однако соблазн автобиографизма Пушкина продолжал существовать. Ближе к концу XX века эстафету Гершензона и Булгакова подхватил B.C.Не­помнящий, не помянувший (по соображениям цензуры?) добрым словом сво­их предшественников. Как бы предлагая дайджест работ своих великих пред­теч, он пишет: «Невозможно избавиться от ощущения, что стихи эти роди­лись не совсем так, как все другие, что с ними связано какое-то ослепитель­ное озарение», <...>»19, «целостное переживание откровения».20

Интереснейший пируэт делает идея автобиографичности в работе Л.М.Аринштейна. Он обращает внимание на поставленную под стихотворе­нием «Пророк» дату 8 сентября 1826, «когда уставший, невыспавшийся, изнервничавшийся и уже готовый разделить участь декабристов опальный поэт неожиданно оказался воскрешен к полнокровной жизни и был щедро осыпан милостями нового государя. Это был поистине перелом судьбы, перепутье, эмоциональный шок, внутренняя потребность переосмыслить и нравственно переоценить многое <...>».21 Оригинальная гипотеза раскры­вает парадоксальное соединение жизненного материала и художественно­го метода его обработки.

Проблема автобиографизма Пушкина заостряется в связи с трактовкой «Пророка». Соловьев разворачивает обстоятельную аргументацию отличия пушкинского пророка от библейского и коранического. Речь идет о несоответ­ствии «историческогохарактера пророческого откровения» приобретенному пушкинским героем «знанию о морских гадах и прочем» и «судьбы избранно­го народа Божия», «отвлеченному универсализму» поэтического образа.22

Итоговая мысль Соловьева состоит в том, что пушкинский «Пророк» «есть чистый носитель того безусловного идеального существа поэзии, кото­рое было присуще всякому истинному поэту, и прежде всего самому Пушки­ну в зрелую эпоху его творчества и в лучшие минуты его вдохновения».23 Для этого совершенного образа Соловьев находит емкую формулу «поэт-пророк».24

Оправдывая прерогативу Пушкина «нарядить поэта в неподобающий ему библейский костюм», Соловьев подчеркивает его право «изображать поэта поэтически», напоминает случаи, представляющие поэта «то как жре­ца языческого бога Аполлона, то как простое, обыкновенное эхо».25

Против смешения «двух принципиально различествующих понятий и типов» Пророка и Поэта восставал Вяч.Иванов. По его представлению, «из­бранник становится безличным носителем вложенной в него единой мысли и воли», а его сердце «слепо горящим». Для поэта же характерны «прерыв­ность вдохновения» и «негаданная новизна».26

В.Ходасевич, неявно возражая Соловьеву, заявляет, что пушкинский «пророк есть именно пророк, каких видим в Библии». Не опровергая аргу­ментов философа, Ходасевич ссылается на «конкретность и реальность» Пушкина, его нелюбовь к аллегориям.27

Критические замечания высказывают и современный автор: «В.Соло­вьев отрицал библейское происхождение данных мотивов <...> Он как буд­то забывает, с чего начинается первая книга пророка Моисея <...> и чему посвящен 103 псалом пророка Давида. Он не принимает во внимание соот­ветствующих мотивов в книге Иова <...>».28

Сущность поэта тесно связана с проблемой творчества. Точное описа­ние этого процесса дается по предположению Соловьева в X и XI строфах стихотворения «Осень»: «Этот отчет поэта о процессе своего творчества говорит сам за себя; никто, я полагаю, не усомнится в его полнейшей прав­дивости». Он называет его «гениально простым свидетельством Пушкина». Ему мнится, что «сама поэзия свидетельствует о себе устами своего любимо­го сына <...> это показание эксперта».29

К сожалению, в этом суждении Соловьев присоединяется к мнению об автобиографичности Пушкина, которую сам же критиковал по другому поводу. Свое понимание характера творчества философ развивает следую­щим образом: «...свободном, значит, не придуманном, не сочиненном. Тут поэт уже ничего не ищет: все и звуки, и образы приходит к нему само собой».30 Соловьев отказывает пииту в «заранее обдуманном выборе и намерении создавать поэтические произведения». На самом деле, подоб­ное утопичное представление не имеет ничего общего с действительнос­тью. Оно опускает творца до уровня одноклеточного существа, способного лишь абсорбировать готовое. Хотя понятно, что Соловьев не знал итого­вых слов о работе поэта: «В грамм добыча в год труды» (подтверждае­мых грудами пушкинских черновиков) и не читал руководства «Как делать стихи».

На наш взгляд, характеристика «свободный» означает не детермини­рованный извне и не навязанный свыше. А кроме того способный варьиро­вать не только форму, но и содержание, смысл. Заключительные слова «Осе­ни» (единственная строка XII строфы) могут означать не подчиненность выс­шей силе (на что намекает Соловьев), а иное развитие поэтической мыслибез руля и без ветрил в импровизационном ключе.

В теоретическом плане в качестве «первой эстетической аксиомы» философ выставляет положение: «Поэт не волен в своем творчестве». Заме­тим, что термин «аксиома» двусмысленен. С одной стороны, он указывает на нечто очевидное. С другой принимаемое изначально в качестве основы, на веру. Соловьевский тезис не самоочевиден, и поэтому должен восприни­маться как попытка построения «неевклидовой» поэтики.

Соловьев не приемлет общепризнанный феномен работы над словом. Реальный творческий процесс он называет «подделками под поэзию», наси­лием над музой. В сущности, философ ведет разговор на языке метафор31, которые весьма сложно понять конструктивно. Ему кажется, что поэтические образы, мысли, звуки «сами, свободно приходят в душу». Соловьев даже ставит под сомнение способность поэта «сочинять свои произведения».32 Инстанция, берущая на себя технические проблемы версификации это нечто «данное свыше, а не задуманное или придуманное умом» «надсоз-нательная область, которую сама душа тут же признает иною, высшею, и вместе с тем своею, родною».33

Подлинному творчеству противостоит, по Соловьеву, «формальное стихотворческое искусство», порождающее «разные эпиграммы, шутливые послания, альбомную лесть дамам и девицам».34 Его разновидностью высту­пает «намеренное сочинительство»35, описанное, как представляется, Соло­вьеву в стихотворении «Зима. Что делать нам в деревне? Я скучаю...»: «Беру перо, сижу, насильно вырываю / У Музы дремлющей несвязные слова».

Предложенное толкование не вполне точно. Творческий упадок на самом деле является следствием общего состояния героя, определяющегося ха­рактеристиками: «Тоска!» и «стесняясь, сердце ноет / По капле, медленно глотаю скуки яд».

«Формальное словесное искусство» мыслится Соловьевым как резуль­тат умствования. Философу претят «тонкие изобретения и сложные комбина­ции огромного ума».36 По его мнению, «Искусство ума человеческого может из простой глины сделать прекраснейший горшок, но вложить в глину живую душу не его дело». Ум не в силах воплотить в нескольких словах захватыва­ющий душу образ.37 Соловьева отталкивают «стихотворцы от ума <...>, иног­да принимаемые за поэтов».38 У самого же Пушкина отношение к уму было несколько иным: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать».

Соображения Соловьева корректирует Гершензон: «Пушкин различа­ет два вида сознания: ущербный, дискурсивный разум, который, ползая вопрахе, осторожно расчленяет, и мерит, и определяет законы, и разум пол­ноты, т.е. непосредственное интуитивное постижение. Ущербный разум лишь тусклая лампада пред этим чудесным узрением, пред "солнцем бессмертным ума"». Гершензон от имени Пушкина отождествляет «ум» с вдохновением, а не «"ложной мудростью" холодного, расчетливого ума».39

Пушкинские работы Соловьева за прошедший век не потеряли своей прелести и актуальности. В явной или завуалированной форме они содержат широчайший круг идей от структурного анализа до деконструкции. Про­должают провоцировать как многочисленные подражания, так и вызывать решительные отповеди.

Примечания

1 Соловьев Вл. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX первая половина XX в. М.,1990. С.

2 Там же. С. 54.

3 Там же.

4 Поддубная Р.Н. О творчестве Пушкина 1830-х годов. Харьков: Основа, 1999.

С. 146.

5 Соловьев B.C. Указ. соч. С. 87.

6 Гаспаров Б.М. Поэтический язык Пушкина как факт истории русского лите­ратурного языка. - СПб., 1999. С. 162-230, 231-360.

7 Гершезон М. Мудрость Пушкина // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX - первая половина XX в. М.,1990. С. 220.

8 Там же. С. 227-228.

9 Соловьев B.C. Указ. соч. С. 55.

10 Там же. С. 73.

11 Соловьев B.C. Указ. соч. С. 78.

12 Гершезон М. Указ. соч.. С. 219.

,3 Булгаков С. Жребий Пушкина // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX - первая половина XX в. М.,1990. С. 282. 14 Там же. С.283. ,s Там же. С. 282.

16 Ходасевич В. «Жребий Пушкина», статья о.С. Н. Булгакова // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX первая половина XX в. М.,1990. С. 491. " Вересаев В.В. Загадочный Пушкин. М., 1999. С. 198-231. 18 Там же. С. 213.

" Непомнящий B.C. Поэзия и судьба. Над страницами духовной биографии Пушкина. М., 1987. С. 22. 20 Там же. С. 28.

п Аринштейн Л.М. Пушкин. Непричесанная биография. М., 1999. С. 158.

22 Соловьев B.C. Указ. соч. С. 60-65.

23 Там же. С. 73.

В/?. Соловьев и русская культура

24 Там же. С. 7 5.

25 Там же. С. 64.

26 Иванов В. Два Маяка // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX - первая половина XX в. М.,1990. С. 255.

27 Ходасевич В. Указ. соч. С. 490-491.

28 Маринчак В.А. Ценностная интенциональность в семантике художественно­го текста. Вестник ХНУ, Харьков, № 557, 2002, 26-27.

29 Соловьев В. Указ. соч. С. 53.

30 Там же. С. 51.

31 В чужом пушкинском глазу Соловьев без труда замечает соринку: «Но «дух песен» и «ласка Музы», это все - метафоры». См.: Соловьев В. Указ соч. С.48.

Страницы:
1  2 


Похожие статьи

В Н Калюжный - Аксиологический анализ рассказа а п чехова анюта

В Н Калюжный - Басня крылова и а тришкин кафтан от темы к структуре

В Н Калюжный - Музыкальный дискурс Ингардена

В Н Калюжный - Пророком можешь ты не быть

В Н Калюжный - Мир человека в сомалийской пословице