А Глотов, Н Гуляйгродская - Проблема употребления табуированной лексики в тексте художественного произведения - страница 1

Страницы:
1 

Александр ГЛОТОВ, Наталья ГУЛЯЙГРОДСКАЯ


©2003

ПРОБЛЕМА УПОТРЕБЛЕНИЯ ТАБУИРОВАННОЙ ЛЕКСИКИ В ТЕКСТЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Постановка проблемы. Текст произведения художественной литературы тра­диционно принято отличать от понятия «текст» как таковой прежде всего по принципу именно художественности, то есть - эстетической сообразности. Ра­зумеется, «каждая эпоха выдвигает свое представление о границах использова­ния в художественных произведениях разных лексических пластов»[1]. Но вместе с тем уже довольно давно в науке о литературе устоялось некое убеждение, что для художника слова нет запретов, что он волен делать с языком всё, что ему за­благорассудится. "«Впитывая» в себя разные формы речи внехудожественной, литература легко и охотно допускает отклонения от языковой нормы и осущест­вляет новации в сфере речевой деятельности"[2].

Эта общая установка, как правило, иллюстрируется разного рода неологизма­ми, варваризмами и прочими элементами речи внехудожественной, но все-таки -общепринятой.

Несколько иначе выглядит вопрос применения в литературном произведении такого пласта речи, который всячески маскируют в наименованиях: речь нецен­зурная, непарламентская, табуированная, обсценная, митирогнозии и тому по­добное. Современный теоретик литературы по этому вопросу ограничивается только простой констатацией факта: «Если Пушкин и его современники упот­ребляли ее в частной переписке, в шутливых стихах, в дружеских посланиях, не предназначенных к печати («домашняя семантика», по определению Ю.Н. Тынянова), то сегодня она встречается в тиражированных литературных произведениях»[3]. Как говорится, no comment.

А почему? А по той простой причине, что употребление так называемых не­цензурных, а проще говоря - матерных выражений в бытовом сознании является приметой грубости, невежественности - и уж конечно нехудожественности. Больше того, употребление нецензурной брани в общественном месте по дейст­вующему законодательству Украины и России наказывается.

То есть, материться в приличном обществе нельзя. Это табу. Один известный критик шоу-бизнеса, известный во многом еще и своим свободным словоупот­реблением, однажды начал крыть матом по телевидению в прямом эфире - и все

СНГ это слышало. Через год в аналогичной передаче зрители увидели того же критика, но он сидел с демонстративно заклеенным ртом.

Однако табуированная лексика существует, видимо, во всех языках мира, ча­ще всего она имеет характер эротический. А поскольку она употребляется в бы­ту, то и писатели, претендующие на то, чтобы отражать реальную жизнь во всех ее проявлениях, вынуждены были так или иначе отражать эту реалию в своих произведениях. Известно, что еще древнеримские авторы не чуждались такого рода словоупотребления в своих текстах, например, Марциал отдал этой теме довольно много творческих сил. В русской поэзии был автор, которого Пушкин считал своим учителем поэтической речи, а он известен прежде всего как созда­тель поэмы «Лука Мудищев», которая долгие десятилетия ходила только в руко­писных списках, поскольку она носит характер вполне порнографический.

Вопрос продолжает быть достаточно болезненным: считать ли применение матерных выражений в художественном тексте нормой или же относить такого рода тексты к явлениям маргинальным?

Существует в литературоведении позиция, объясняющая такого рода тексты причинами внелитературными. Например: «в сочинении такого рода поэм и сти­хотворений находит выход стесненная тяжелой общественной атмосферой энер­гия протеста»[4]. Или даже больше того: «Анти-поведение всегда играло большую роль в русском быту. Очень часто оно имело ритуальный, магический харак­тер... Анти-поведение признавалось уместным и даже оправданным... Будучи антитетически противопоставлено нормативному, с христианской точки зрения, поведению, анти-поведение, выражающееся в сознательном отказе от принятых норм, способствует сохранению традиционных языческих обрядов»[5]. То есть, речь идет о том, что всё это - своего рода «карнавализация» (по М. Бахтину), имеющая сугубо протестный характер, демонстративный эпатаж, не имеющий ничего общего с вульгарной заборной бранью.

В романе Джорджа Оруэлла «1984», ставшем в определенном смысле знако­вым текстом, есть эпизод общения главного героя, затурканного жизнью мелко­го партийного функционера, с некоей девицей Джулией, которая поражает его не только смелостью поведения, но и смелостью речи: «Членам Партии не полага­лось ругаться нецензурными словами, сам Уинстон очень редко матерился, во всяком случае вслух. Джулия же не могла говорить о Партии, не употребляя слов, которые пишут мелом на заборе в глухих переулках. И Уинстону это нра­вилось. В этом проявлялось ее бунтующее сознание, ее внутренний мятеж про­тив Партии и всей партийной политики, поэтому ругань казалась естественной и здоровой, как фырканье лошади, нюхающей гнилое сено»[6].

Таким образом, мат - это форма протеста против неких античеловеческих ус­ловий жизни, когда только и остается, что посылать всех и вся по известным ад­ресам.

Есть и несколько иная трактовка. Непристойное словоупотребление - это вы­ражение здорового мышления, противостоящего ханжеству и лицемерию усто­явшегося быта. «Приапические игрища .   предстают в стихах продолжением ан­тичного эротизма; они овеяны античным гедонистическим мироощущением. . Античность, античный эрос противопоставлены пристойному поведению, пред­писанному современной моралью»[7]. Уровень принятого и непринятого в общест­ве в разные времена менялся. Можно вспомнить иронию Н.В. Гоголя, который описывал дам, не решавшихся сказать, что они «сморкаются», а говорят, что они «облегчились посредством платка». То есть, эта трактовка означает, что табуи-рованное слово - тоже протест, только против нездоровых норм морали.

В принципе, для филологического исследования этой проблемы вообще не существует. Анна Андреевна Ахматова в свое время по поводу матерных выра­жений сказала: «Всё это, батенька, филология». Известный филолог А.М. Пешковский, обобщая проблему, выразился не менее категорично: «Объек­тивная точка зрения на язык диаметрально противоположна обычной, житейской точке зрения. Для лингвиста нет ни «правильного» и «неправильного», ни «красивого» и «некрасивого», ни «удачного» и «неудачного» и т.д. В мире слов и звуков для него нет правых и виноватых»[8].

То есть, мы имеем полное, научно обоснованное право анализировать некое явление, содержащееся в художественных текстах, даже несмотря на то, что это явление противоречит нормам общественной морали.

Примером такого анализа, а точнее - методики такого анализа может служить позиция одного из патриархов отечественного литературоведения, всю созна­тельную литературоведческую жизнь занимавшегося отраслью науки о литера­туре, которая чуть ли не единственная в литературоведении может считаться точной наукой - стиховедением. Не мудрствуя лукаво он систематизировал яв­ление, как любое другое явление литературного текста: «Есть два вида непри­стойной поэзии: один, пользующийся непечатными словами, другой - заменяю­щий их иносказательными перифразами. Примером первого могут быть юнкер­ские поэмы Лермонтова, примером второго - «Царь Никита» Пушкина (эту про­тивоположность наметил еще Б. Эйхенбаум). В первом художественный эффект достигается на языковом уровне: читателю интересно, в какой еще контекст можно будет вдвинуть такое-то и такое-то запретное слово? Во втором - на сти­листическом уровне: какими еще способами можно будет обойти прямое назы­вание запретного слова? Первый интерес иссякает быстро - как только станет ясно, что пригоден всякий контекст, без исключения. Второй интерес держится дольше - пока обходные маневры не начнут повторяться.

Литература нового времени культивировала преимущественно поэтику второ­го рода, а фольклор и литература новейшая - поэтику первого рода»[9].

Примеры можно продолжать до бесконечности. В русской литературе ХІХ ве­ка, кроме упомянутых уже Баркова и Лермонтова, отдавали дань непристойной поэзии Н.А. Некрасов, И.С. Тургенев, А.В. Дружинин, М.Н. Лонгинов и ряд дру­гих. Собственно, они как раз принадлежат к тем, кого Гаспаров обозначил как приверженцев поэтики первого рода, хотя и творили свои «произведения» в но­вое время.

Надо отметить, что тематика этих сочинений носит по преимуществу сугубо эротический характер. То есть, употребление нецензурной лексики вызвано не­обходимостью называния гениталий и связанных с ними действий. Существует целый пласт литературы такого рода, даже собранный в отдельное издание ­

«Стихи не для дам».[10] Подавляющая часть текстов этого сборника - гимны и оды, если это можно так назвать, детородным органам и вызываемым ими удо­вольствиям. Авторы в мельчайших подробностях описывают разнообразные процессы получения и доставления телесных утех, впадая подчас в вакханалию буйного воображения. Причем, уровень тщательности физиологических наблю­дений даже вызвал у исследователя подозрение, что все это, видимо, не описа­ние действительных переживаний, а некие мечтания и грезы, возникающие сугу­бо в воспаленном воображении авторов: "Написание непристойных стихотворе­ний для их авторов, возможно, было и средством освобождения от собственных комплексов «сексуальной неполноценности»".[11]

Говоря о фольклоре, М.Л. Гаспаров имел в виду, очевидно, прежде всего час­тушки «с картинками», которые до сих пор имеют очень широкое хождение. Любая фольклорная студенческая практика собирает такого материала огромное количество.

Так или иначе, но основным является то обстоятельство, что применение об-сценной лексики в данном случае носит характер эротический. Это не матерные ругательства, это, как говорится, просто называние вещей своими именами. По­скольку авторы, употребляя эту лексику, не имели в виду оскорбить или унизить кого-либо из персонажей своих произведений.

А именно эта функция применения табуированной лексики - оскорбления словом - имеется в виду, когда она запрещается нормами общественной морали и даже законодательно.

Такого рода словоупотребление также время от времени встречается в худо­жественной литературе нового времени. Применял его Лев Толстой («Крейцеро-ва соната»), Владимир Маяковский («Вам» и некоторые другие стихи) и целый ряд других авторов. Но эти случаи были достаточно редки, чтобы говорить об определенной тенденции. Издатели, как правило, стремились обходить инциден­ты разного рода типографскими и редакторскими хитростями: отточиями, заме­ной эвфемизмами и тому подобным.

Но именно в новейшей русской литературе употребление нецензурной лекси­ки практически сплошным текстом приобрело характер чуть ли не обвальный. Трудно сказать, кто начал первым. Во всяком случае, первые публикации такого рода пришли из-за границы, в период расцвета перестройки, когда под эгидой «возвращенной литературы» началась кампания «срывания всех и всяческих ма­сок». Очевидно, в числе первых был роман Эдуарда Лимонова «Это я, Эдичка!», в котором не только прямая речь персонажей, но и высказывания нарратора пе­стрят оборотами разной степени изысканности. Роман вызвал взрыв как негодо­вания, так и восторга, ознаменовав собой в общественном сознании достижение очередной степени свободы, которой так жаждала истомленная эпохой брежнев­ского застоя душа советского человека.

Увидеть в напечатанном в типографии тексте слова, которые раньше писались только и исключительно от руки и на стене общественного туалета - одно это вызывало шок и умиление.

А когда талантливый стихотворец Игорь Губерман начал публиковать свои «Гарики», в которых вся эта лексика была разнообразно зарифмована - это окончательно стало фактом литературы.

Роман Юза Алешковского «Николай Николаевич» с одной стороны принадле­жит к той категории текстов, в которых табуированные слова возникают как бы по необходимости, поскольку в этом произведении идет речь о том, как заглав­ный герой сдает в некоем научном учреждении донорскую сперму. Но вместе с тем Николай Николаевич - человек достаточно бывалый, и для него матерная речь - просто единственный язык, которым он владеет. Он, как говорится, на нем не ругается, он на нем разговаривает. В тех кругах, в которых он провел свою сознательную жизнь, по-другому никто не разговаривает.

Очевидно, что текст, настолько насыщенный матерными выражениями, что практически каждое высказывание повествователя не свободно от них, имел сво­ей целью создание не просто эпатажного эффекта. Алешковский создал особую эстетическую атмосферу, которой трудно найти какую-либо нишу в перечне эс­тетических категорий, настолько она выламывается из них. Иосиф Бродский по­пытался нащупать суть этого своеобразия: «В лице этого автора мы имеем дело с писателем как инструментом языка, а не с писателем, пользующимся языком как инструментом».[12]

То есть, можно говорить о том, что Алешковский вышел на уровень макси­мального правдоподобия, когда отсутствует какая-либо цензура вообще, в том числе - внутренняя эстетическая автоцензура, ставящая перед писателем прегра­ду моральной нормы. Гаспаров вспоминает высказывание древнеримского поэта Марциала, который определил границы необходимости создания такого рода текстов: «Марциал об этой стороне своего творчества выражался однозначно: «пока ты, читатель, будешь такое читать, я, писатель, буду такое писать».[13] Оче­видно, что не будь спроса на такого рода тексты, не возникло бы и предложения. Вопрос по-прежнему в другом: считать ли это литературой художественной?

Ведь чуть позже, в наступившую эпоху постмодернизма, тексты, состоящие большей частью из матерщины, пошли просто косяком. В частности, проза писа­теля, практически сразу ставшего культовым - Владимира Сорокина, создана по определенному рецепту, неизбежной составной частью которого является нецен­зурная лексика, возникающая в самом неожиданном месте.

Сам автор по этому поводу говорил: «У меня нет общественных интересов. Все мои книги - это отношение с текстом, с различными речевыми пластами, начиная от высоких, литературных и кончая бюрократическими или нецензур­ными. Когда мне говорят об этической стороне дела: мол, как можно воспроиз­водить, скажем элементы порно- или жесткой литературы, то мне непонятен та­кой вопрос: это всего лишь буквы на бумаге. Текст - очень мощное оружие. Он гипнотизирует, а иногда - просто парализует».

В таких произведениях В. Сорокина как «Сердца четырех», «Норма», «Оче­редь», «Заседание завкома» и других того же ряда автор занимает принципиаль­но шокирующую позицию. Матерные выражения у него появляются (вместе с жестко эпатирующими реалиями) в самых неожиданных местах. То есть, они выполняют, в отличие от текстов Алешковского, где мат - всего лишь необхо­димая дань естественному речевому этикету его героев, четко определенную эс­тетическую функцию эмоциональной вспышки в сознании читателя. Например, в романе «Сердца четырех» есть некий ветеран войны и труда, который, разгова­ривая с подростком, ведет вполне патриотические речи - и вдруг интересуется у мальчика, вступал ли тот уже в интимные отношения со своими ровесницами (разумеется, спросил он это гораздо короче). И вся беседа приобретает в даль­нейшем отчетливо фантасмагорический оттенок, постепенно сползая до уровня кошмарного сновидения.

Таким образом, можно утверждать, что в новейшей литературе действительно активную роль играет нецензурная лексика, выполняя при этом двоякую функ­цию: с одной стороны - это введение в понятие художественной речи тех пла­стов языка, которые как бы завершают, доводят до конца правдоподобие речево­го антуража (например, Алешковский); с другой же - мат как художественный прием, призванный своей экспрессивностью вызвать у читателя состояние мо­рального шока, эстетического удара (например, Сорокин).

И в том, и в другом случае можно говорить о табуированной лексике как о не­избежном уже элементе современной литературы. Не случайно на недавнем за­седании Государственной Думы России, где принимался целый ряд решений, призванных защитить русский язык в качестве средства коммуникации в много­национальной Российской Федерации, звучали выступления, снисходительно не запрещающие нецензурную лексику в текстах художественных произведений.

Разумеется, эти фрагменты художественного текста как такового существуют достаточно давно. Однако, несмотря на то, что и Пушкин, и Лермонтов слова эти писали в своих текстах, пушкинисты и лермонтоведы упорно делали вид, что ничего этого нет. Действительно, у классиков это были лишь эпизоды, литера­турное баловство. Теперь же, когда понятие художественной речи, усилиями со­временных авторов, расширилось настолько, что включает в себя и нецензурную лексику, приходится в процессе анализа учитывать и ее наличие, поскольку она выполняет определенную эстетическую функцию, без которой разговор о самом тексте будет явно неполным.

Впрочем, до сих пор в печатных изданиях присутствует некое табу на цитиро­вание такого рода фрагментов. То есть, говорить об этом уже можно, но назы­вать это по-прежнему нельзя. С этим приходится мириться.


[1] Клинг О. А. Словарь поэтический // Введение в литературоведение. Литературное

произведение: Основные понятия и термины: Учеб. пособие. - МВысш. шк.; Издательский центр «Академия», 1999. - С.348.

[2] Хализев В. Е. Теория литературы. Учеб. - МВысш. шк., 1999. - С .230.

[3] Клинг О.А. Словарь поэтический // Введение в литературоведение. Литературное

произведение: Основные понятия и термины: Учеб. пособие. - М.: Высш. шк.; Издательский центр «Академия», 1999. - С.347.

[4] Ранчин Андрей. Чертовские срамословицы // Стихи не для дам. Русская нецензур-

ная поэзия второй половины ХІХ века. — МЛадомир, ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997. — С .9.

[5] Там же.

[6] Оруэлл Джордж. 1984. Скотный двор. Сказка. — Пермь: Издательство «КАПИК»,

1992. — С .95.

[7] Ранчин Андрей. Чертовские срамословицы // Стихи не для дам. Русская нецензур-

ная поэзия второй половины ХІХ века. — М.: Ладомир, ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997. — С .15.

[8] Пешковский А.М. Методика родного языка, лингвистика, стилистика, поэтика. -

Л1925. - С .114.

[9] Гаспаров М. Л. Классическая филология и цензура нравов//0000 - С .4.

[10] Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины ХІХ века . — М .: Ладомир, ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997. — 416 с.

[11] Ранчин Андрей. Чертовские срамословицы // Стихи не для дам. Русская нецен­зурная поэзия второй половины ХІХ века. — М.: Ладомир, ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997. — 416 с. — С .7-26. - С .8.

[12] Бродский И. Он вышел из тюремного ватника // Юз Алешковский. Антология са­тиры и юмора России ХХ века. Т.8. — М2000. — С .7-13. - С .12.

[13] Гаспаров М . Л . Классическая филология и цензура нравов //000 - С .5

Страницы:
1 


Похожие статьи

А Глотов, Н Гуляйгродская - Русская фольклорная тюремная песня и песни юза алешковского

А Глотов, Н Гуляйгродская - Проблема употребления табуированной лексики в тексте художественного произведения