К Деревянно - Эстетика истории пушкин и гегель к постановке проблемы - страница 1

Страницы:
1  2 

УДК 7. 01

 

Деревянно К.В.

ЭСТЕТИКА ИСТОРИИ: ПУШКИН И ГЕГЕЛЬ (К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ)

В статье рассматриваются исторические концепции Пушкина и Гегеля. Отмечены параллели в философии истории одного и другого мыслителей. Оба уделяли большое внимание проблемам диалектики прогресса и свободы, необходимости и случайности, закона и человеческих страстей, субъективности и объективности. Оба стремились к органической целостности своих воззрений на развитие человека и общества, а следовательно, подходили к данной проблематике системно.

Ключевые слова: эстетика, диалектика, противоречие, действительность, идеал, философия истории, развитие, необходимось, случайность.

Диалектическая система Гегеля и художественная концепция Пушкина имеют много общих черт, которые, однако, до сих пор не становились предметом сравнительного анализа. Предметом статьи будет сопоставление философии истории Гегеля с историософскими взглядами Пушкина.

Как известно, для Гегеля " всемирная история есть прогресс в сознании свободы" [1, 72]. В историософии Пушкина "свобода" также является словом ключевым. Ю. М. Лотман, проследив эволюцию взглядов поэта, пришел к выводу, что к концу жизни "в истории Пушкиным стала подчеркиваться не только объективность лежащих в основе ее процессов, но и смысл ее как накопления культурных ценностей, ведущего к обогащению и освобождению человеческой личности" [8, 137]. Другое ключевое слово из гегелевской формулы - "прогресс": "Пушкина интересуют моменты исторических катаклизмов, трагических конфликтов, через которые властно пробивает себе путь идея гуманности. Прогресс мыслится как очеловечивание истории, торжество культурного и духовного начал над насилием и грубой материальностью власти" [8, 169]. А на языке Гегеля это звучит так: "определением духовного мира и конечною целью мира было признано сознание духом его свободы... Но никогда так хорошо не поняли и не узнали на опыте, как теперь, что эта свобода в том виде, как она определялась, сама еще неопределенна и оказывается словом, имеющим бесконечное множество значений; что она, будучи высшим благом, влечет за собой бесконечное множество недоразумений, заблуждений и ошибок и заключает в себе всевозможные искажения" [1, 72]. Рост свободы и злоупотребление ею - вот краткая формула всемирной истории.

1. Гегель выделял "три вида историографии: а) первоначальная история, b) рефлективная история, с) философская история. Что касается первой... Внешнее явление преобразуется во внутреннее представление. Подобно тому как поэт перерабатывает материал, данный ему в его ощущениях, чтобы выразить его в представлениях. Конечно, эти первоначальные историки пользовались сообщениями и рассказами других (один человек не может видеть все), но лишь таким же образом, как и поэт пользуется, как ингредиентом, сложившимся языком, которому он обязан столь многим. Историки связывают воедино преходящие явления и увековечивают их в храме Мнемозины...Такие первоначальные историки преобразуют современные им события, деяния и состояния в систему представлений" [1, 57].

Поскольку Пушкин был искушен во всех трех видах историографии, то в некоторм смысле его можно назвать и "первоначальным историком". Он сам лично мог свидетельствовать о многом и в последнем обращении к лицейским друзьям писал: " Припомните, о други, с той поры, Когда наш круг судьбы соединили, Чему, чему свидетели мы были! Игралища таинственной игры, Металися смущенные народы; И высились и падали цари; И кровь людей то славы, то свободы, То гордости багрила алтари. Вы помните: текла за ратью рать, Со старшими мы братьями прощались И в сень наук с досадой возвращались, Завидуя тому, кто умирать Шел мимо нас...и племена сразились, Русь обняла кичливого врага, И заревом московским озарились Его полкам готовые снега..." [5, 1, 126].

В беседе с Николаем Первым поэт признался, что скорее всего был бы вместе со своими друзьями на Сенатской площади. Он имел полное право свидетельствовать: " Витийством резким знамениты, Сбирались члены сей семьи У беспокойного Никиты, У осторожного Ильи... Друг Марса, Вакха и Венеры, Тут Лунин дерзко предлагал Свои решительные меры И вдохновенно бормотал. Читал свои ноэли Пушкин, Меланхолический Якушкин, Казалось молча обнажал Цареубийственный кинжал. Одну Россию в мире видя, Преследуя свой идеал, Хромой Тургенев им внимал И, плети рабства ненавидя, Предвидел в сей толпе дворян Освободителей крестьян".

Таким образом, Лотман был абсолютно прав, когда констатировал: " Он сам живет, окруженный и пронизанный историей" [8, 145].

2. Но, несмотря на все это, Пушкина (по классификации Гегеля) можно отнести скорее ко второму виду историографии. "Второй вид истории мы можем назвать рефлективным. Это такая история, изложение которой возвышается над современной эпохой не в отношении времени, а в отношении духа. При этом главной задачей является обработка исторического материала, к которому историк подходит со своим духом, отличающимся от духа содержания этого материала. В этом случае особенно важны те принципы, которые автор вырабатывает для себя отчасти относительно содержания и цели самих описываемых им действий и событий, отчасти относительно того способа, каким он хочет писать историю" [1, 60].

В качестве историографа на государевой службе Пушкин занимался " Историей Петра" и " Историей Пугачева". Из этих примеров он желал извлечь уроки для решения главной тогда проблемы взаимоотношений царской власти, дворянства и народа. Такую историю Гегель называл также прагматической: " Когда мы имеем дело с прошлым и занимаемся далеким от нас миром, духу открывается такое настоящее, которое, являясь собственно деятельностью духа, вознаграждает его за усилия. События различны, но общее и внутреннее в них, их связь едины. Это снимает прошлое и делает события современными. Т. е. прагматические рефлексии при всей их абстрактности в самом деле являются современностью, и благодаря им повествования о прошлом наполняются жизнью сегодняшнего дня. От духа самого автора зависит, будут ли такие рефлексии в самом деле интересны и жизненны" [1, 61].

Насколько интересным и жизненным было то, что делал Пушкин, неоднократно свидетельствовали историки. Один из лучших специалистов русской эмиграции Г. В. Вернадский в своем труде " Русская историография" отвел отдельные главы не только Карамзину или Соловьеву, но также Пушкину, отметив его " многогранный гений", " проникновенное историческое чутье", а стиль Пушкина сравнил со стилем Тацита [цит. по: 6, 13]. В. О. Ключевский свидетельствовал: "У Пушкина находим довольно связную летопись нашего общества в лицах за 100 лет с лишним" [цит. по: 6, 131]. Такое исследование истории России в развитии было не только интересным и жизненным, но отличалось глубиной осмысления истории.

Гегель предупреждал: "Мы не должны дать обмануть себя историкам-специалистам, потому что они, особенно пользующиеся значительным авторитетом немецкие историки, делают то, в чем они упрекают философов, а именно - допускают априорные вымыслы в истории" [1, 65]. Пушкин этого предупреждения не знал, но на личном опыте пришел к аналогичным выводам: " Незнание наших историков удивительно" [цит. по: 6, 259]. Б. В. Томашевский в работе "Историзм Пушкина" справедливо отмечал, что в 1830-е годы " Пушкин уже не доверяет выводам других историков, так как знает, что от точки зрения историка и того освещения, какое он дает фактам, зависит и сам отбор фактов, и степень доверия источникам, и достоверность рассказа. Основные исторические темы, отраженные в художественном творчестве 30-х годов, предварительно разрабатываются в самостоятельном историческом разыскании" [цит. по: 6, 134].

Нам это трудно себе представить, но В. В. Розанов, судя по всему, не ошибся в том, что " бессмертный Пушкин по объему ума стоит еще неизмеримо выше, нежели по силе вдохновения" [цит. по: 6, 76]. Горизонт и глубина исторических познаний Пушкина постоянно расширялись. Поэтому историк академик Б. Д. Греков писал о поэте: " Далекое прошлое, настоящее и будущее представлялись ему как нечто единое, непрерывное, одно из другого вытекающее" [цит. по: 6, 114]. Ему вторил Лотман: "Рассматривая завершенные и незавершенные труды Пушкина последних трех лет его жизни, мы поражаемся, с одной стороны, их богатству, а с другой - разнообразию и даже, как может показаться, пестроте. Однако стоит применить метод " аэрофотосъемки", и все эти разрозненные фрагменты складываются в единство, объединяясь общим обдуманным планом. Это - грандиозная картина мировой цивилизации как некоего единого потока. Пушкина интересуют моменты исторических катаклизмов, трагических конфликтов, через которые властно пробивает себе путь идея гуманности. Прогресс мыслится как очеловечивание истории, торжество культурного и духовного начал над насилием и грубой материальностью власти" [11, 169].

Поэту было мало только чувствовать и представлять, он хотел мировую историю осмыслить. Гегель ставил перед собой аналогичную задачу: " Должно наконец достигнуть того, чтобы и мысль постигла то, что прежде всего было открыто чувствующему и представляющему духу; пора наконец понять и то богатое произведение творческого разума, которым является всемирная история" [1, 69].

Поскольку Пушкин продвигался в постижении смысла истории, постольку он занимался тем, что называется " философией истории". Об этом пишет современный ученый-историограф проф. А. Л. Шапиро: "Решительный пересмотр методологических основ исторической науки произошел в первой трети ХІХ в. А. С. Пушкин хорошо объяснил суть перемен, противопоставив простодушие и апофегмы. критическому методу и философскому осмыслению, характерному для новых исторических школ" [цит. по: 6, 132].

3. Третий, наиболее глубокий вид историографии Гегель назвал " философской историей". В ней речь идет об осмыслении истории и поисках в ней закономерностей. Гегель обращался к своим слушателям: "Философия истории означает не что иное, как мыслящее рассмотрение ее ...Единственною мыслью, которую привносит с собой философия, является та простая мысль разума, что разум господствует в мире, так что, следовательно, и всемирно-исторический процесс совершался разумно. К тем из вас, господа, которые еще не знают философии, я мог бы обратиться с просьбой приступить к слушанию этих лекций по всемирной истории с верой в разум и со стремлением и жаждой познать его; и, конечно, при изучении наук следует предполагать как субъективную потребность стремление к разумному пониманию и познанию, а не только к накоплению знаний. Ведь если к рассмотрению всемирной истории не приступают с уже определившейся мыслью, с познанием разума, то следует по крайней мере твердо и непоколебимо верить, что во всемирной истории есть разум и что мир разумности и самосознательной воли не предоставлен случаю, но должен обнаружиться при свете знающей себя идеи. В особенности разум должен не бездействовать, а размышлять, когда дело идет о всем том, что должно быть научным; кто разумно смотрит на мир, на того и мир смотрит разумно; то и другое взаимно обусловливают друг друга" [1, 65].

Пушкин смотрел на мир в высшей степени разумно. Его можно отнести именно к тем " господам, которые еще не знают философии", но зато буквально одержимы жаждой познания жизни: " Я понять тебя хочу, Смысла я в тебе ищу". Согласно выводам Лотмана, " Пушкин стремится оценить события. в светеобъективных закономерностей истории. Интерес к законам истории, историзм сделаются одной из доминирующих черт пушкинского реализма." [8, 199]. Ему вторит И. Сурат: " Поэт признавал тяжелую, неизбежную сторону исторического процесса, называя ее, вослед за французскими историками, " силой вещей" - эта сила, по его мысли, противостояла   декабризму, она же привела русских к победе над

Наполеоном" [6, 248].

Лотман повторяет: " Смысл событий раскрывает история. И Пушкин не только за письменным столом окружен историей, не только тогда, когда обращается к разным эпохам в " маленьких трагедиях" или анализирует исторические труды Н. Полевого. Он сам живет, окруженный и пронизанный историей" [8, 145]. Но к осознанию " силы вещей" Пушкин пришел далеко не сразу, преодолевая юношеский волюнтаризм, которым тогда болели многие.

Тогдашние революционные настроения наблюдал и Гегель. Поэтому сказанное им о революцинерах относится не только к декабристам, но во многом - и к молодому Пушкину: " В людях вызывает нравственное недовольство (и они несколько гордятся этим недовольством) то обстоятельство, что они находят современную действительность не соответствующею целям, которые они считают законными и хорошими (в особенности в настоящее время - идеалам государственных учреждений); они противопоставляют такому наличному бытию свой долг выполнять то, что правомерно по существу дела. Здесь требуют удовлетворения не частный интерес, не страсть, а разум, право, свобода, и под этим предлогом лица, предъявляющие это требование, высоко поднимают голову, и им легко стать не только недовольными состоянием мира, но и восстать против него. Для того чтобы оценить такое чувство и такие взгляды, пришлось бы заняться разбором предъявляемых требований, весьма голословных мнений. Общие утверждения и мысли относительно этого никогда не высказывались с такими претензиями, как в наше время. Если прежде история, по-видимому, представлялась борьбой страстей, то в наше время, хотя страсти и не исчезли, в ней наблюдается частью и преимущественно борьба между мыслями, дающими право на что-нибудь, частью борьба страстей и субъективных интересов, отстаиваемых в сущности лишь под предлогом таких высших прав. Теперь всего чаще раздаются жалобы на то, что идеалы, создаваемые фантазией, не осуществляются, что эти прелестные мечты разрушаются холодною действительностью. Эти идеалы, которые в ходе жизни не выдерживают соприкосновения с суровой действительностью и гибнут, могут прежде всего быть лишь субъективными и принадлежать индивидуальности отдельного лица, считающего себя высшим и умнейшим. Эти идеалы, собственно говоря, сюда не относятся, потому что то, что индивидуум придумывает для себя в своей обособленности, не может быть законом для общей действительности. Однако под идеалом разумеют также идеал разума, добра, истины. Такие поэты, как Шиллер, очень трогательно, с чувством глубокой грусти выражали, что подобные идеалы не могут найти своего осуществления" [1, 86].

Почти в это же время, в лицейскую годовщину 1825 года Пушкин из Михайловского писал своему другу В. Кюхельбекеру именно о несоответствии реальности их мечтам: " Служенье муз не терпит суеты; Прекрасное должно быть величаво: Но юность нам советует лукаво, И шумные нас радуют мечты... Опомнимся - но поздно! и уныло Глядим назад, следов не видя там. Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было, Мой брат родной по музе, по судьбам? Пора, пора! душевных наших мук Не стоит мир; оставим заблужденья! Сокроем жизнь под сень уединенья! Я жду тебя, мой запоздалый друг - Приди; огнем волшебного рассказа Сердечные преданья оживи; Поговорим о бурных днях Кавказа, О Шиллере, о славе, о любви." [5, 1, 304]. Через два месяца фантазер и мечтатель Кюхельбекер окажется на Сенатской площади. И Пушкин был бы там, если бы не ссылка.

Гегель в своем диалектическом мышлении не отрывал единичное от всеобщего: ". когда мы теперь говорим, что всеобщий разум осуществляет себя, то, конечно, речь идет не об эмпирическом единичном, ибо оно может быть лучше или хуже, и здесь понятие предоставляет случаю, частности власть осуществлять ее ужасное право. Ведь таким образом можно было бы порицать многое в частностях явления. Легко выражать такое субъективное порицание, которое, однако, относится лишь к единичному и к его недостаткам и не признает в нем всеобщего разума. Если такое порицание сопровождается уверениями в благих намерениях, клонящихся к благу целого, и выдается за чистосердечное, оно может придавать себе очень важный вид. Легче обращать внимание на недостатки в индивидуумах, в государствах, в управлении миром, чем на их истинное содержание: ведь лица, выражающие уничтожающее порицание, относятся к делу свысока и с важным видом, не вникнув в него, т. е. не поняв его самого, его положительных сторон. С летами вообще люди становятся мягче; молодежь всегда бывает недовольна; у пожилых людей зрелость суждения способствует тому, что они не только благодаря отсутствию интересов примиряются и с дурным, но, усвоив себе более глубокие взгляды под влиянием серьезных уроков жизни, они обращают внимание на субстанциональное, положительное существо дела. Философия же должна, в противоположность вышеупомянутым идеалам, способствовать пониманию того, что действительный мир таков, каким он должен быть, что истинное добро, всеобщий божественный разум является и силою, способною осуществлять себя" [1, 87]. Объемный подход поэта к реальности также привел его к тому, что уже в феврале 1826 году он призывал Дельвига избегать односторонности в оценке происходящего: " С нетерпением ожидаю решения участи несчастных и обнародования заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни - как французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира" [7, 589]. Но " взгляд Шекспира" давался нелегко и несразу.

По справедливому мнению Лотмана, " в годы, последовавшие за декабрьским восстанием, Пушкин настойчиво размышляет над проблемами истории. Романтической вере в героев, которые своими великими деяниями определяют ход истории, увлекая за собой пассивную " толпу", он противопоставляет взгляд на историю как на закономерный процесс, железные звенья которого с неуклонной необходимостью следуют друг за другом" [8, 137]. "Однако у вопроса имелся более глубокий, философский аспект. Декабристы были романтиками в своем подходе к истории. Мировые события определялись, по их мнению, героическими личностями, призванными руководить пассивной " толпой"; случайность рождения героя ускоряла или совсем изменяла ход исторических событий. В противовес этому Пушкин пришел к выводу о закономерности хода исторического развития: история рисовалась ему как поступательный процесс, определяемый глубоко скрытыми объективными причинами" [8, 118]. Итогом такого постижения было следующее: " и позиции историка, и роль журналиста выдвигали. общее требование, общую психологическую установку: не ссориться с жизнью, не оскорбленно отворачиваться от нее, как это делали романтики, а - с любопытством, с ужасом, с надеждой - пристально в нее вглядываться" [8, 175].

Так Пушкин на несколько лет совершил крен в сторону" силы вещей", т. е. всеобщего, необходимого и закономерного. На какое-то время в забвении оказался полюс единичного. Но такая односторонность не могла не вызывать дискомфорта у такой цельной личности. " В истории духовного развития русской мысли выработка принципов историзма стала безусловным шагом вперед. Но этот шаг покупался ценой глубокого внутреннего раздвоения. Мысль Пушкина развивается в двух независимых и до определенного времени не сливающихся руслах: в законченных произведениях резко осуждается эгоизм отдельной личности, не соизмеряющей своих желаний с законами исторического целого., но в черновиках, набросках живет мысль о безотносительной ценности человека как такового. Двойственность в отношении к миру была глубоко несвойственна Пушкину и наполняла его внутренним беспокойством, недовольством собой" [8, 119].

В это время " не только стремление быть как можно больше в дороге обличает внутреннее беспокойство. Пушкин много и с каким-то ожесточением играет в карты. В игре имелась поэзия риска. Если философия историзма, в том виде, как она раскрывалась на первых этапах своего формирования, исключала случайность и не оставляла простора для непредвиденнных поступков, то в личном поведении Пушкин " исправлял" теорию жизнью, испытывал неудержимую потребность игры с судьбой, вторжения в сферу закономерного, дерзости. Философия "примирения с действительностью", казалось, должна в личном поведении порождать самооотречение перед лицом объективных законов, смирение и покорность. У Пушкина же она приводила к противоположному - конвульсивным взрывам мятежного непокорства" [8,

121].

" Ранний этап историзма в мировоззрении, как свидетельствует духовный опыт Европы и России 1830-х гг., неизбежно включал в себя определенный момент "примирения с действительностью", представления об исторической оправданности и неизбежности объективно сложившегося порядка. С этих позиций протест приравнивался к романтическому индивидуализму, игнорированию объективных и внутренне оправданных законов истории. Такие настроения в последекабрьский период, неся одновременно и зародыш нового, значительно более глубокого осмысления жизни, и опасные черты примирения с реальной " расейской действительностью" (Белинский), с разной степенью глубины захватили широкий круг современников. Пушкин не остался чужд этим настроениям. От известного призыва взглянуть на трагедию 14 декабря " взглядом Шекспира" и " Стансов" до седьмой главы " Евгения Онегина" и концепции " невмешательства" при оценке политических событий 1830 г. проходит мысль о предпочтении общего частному, истории - человеку, о противопоставлении романтическому индивидуализму погружения в объективную стихию истории" [8, 257].

Но " специфика поэзии Пушкина состояла в том, что в сознаниии его одновременно подспудно развивалась прямо противоположная тенденция. В период между 1826 и 1829 гг. она, как правило, не выходила на поверхность пушкинского творчества, скрываясь в черновиках и незавершенных замыслах. В них пролегла цепь размышлений о том, что история оправдывается не только объективностью своих закономерностей, но и прогрессом человечности. Эти две противоположные тенденции - историческая и гуманистическая - в период с 1826 по 1829 г. не получают в творчестве Пушкина синтеза, даже такого трагического, как в " Медном всаднике". Они просто не пересекаются, проявляясь в различных, взаимно не связанных текстах. Но даже в таком, сравнительно еще обособленном своем бытии они все же сосуществуют в уме поэта, бросают друг на друга отсвет и определяют будущую динамику творческой мысли Пушкина" [8, 258].

До поры до времени в творчестве поэта отсутствовал синтез всеобщего и единичного. " Однако взгляды Пушкина на историю эволюционировали, и в них все резче выявлялась глубокая гуманистическая сущность. В истории Пушкиным стала подчеркиваться не только объективность лежащих в основе ее процессов, но и смысл ее как накопления культурных ценностей, ведущего к обогащению и освобождению человеческой личности" [8, 137]. Поэт был в поисках золотой середины: равновесия между всеобщим и единичным. "Жизнь пыталась его сломить - он преображал ее в своей душе в мир, проникнутый драматизмом и гармонией и освещенный мудрой ясностью авторского взгляда" [8, 168].

" В " маленьких трагедиях" Пушкин в острых конфликтах раскрыл влияние кризисных моментов истории на человеческие характеры. Однако и в истории, как и в более глубоких пластах человеческой жизни, Пушкин видит мертвящие тенденции, находящиеся в борении с живыми, человеческими, полнымистрасти и трепета силами" [8, 146]. Разумеется, Гегель также прекрасно знал об этих " мертвящих тенденциях" в истории человечества: " Во всемирной истории есть несколько больших периодов, которые прошли таким образом, что развитие, по-видимому, не продвигалось вперед, а, напротив того, все огромные культурные приобретения уничтожались; после этого, к несчастью, приходилось начинать опять сызнова, чтобы с помощью хотя бы, например, сохранившихся остатков вышеупомянутых сокровищ, ценою новой громадной затраты сил и времени, преступлений и страданий вновь достигнуть такого уровня культуры, который уже давно был достигнут. Чисто формальное понимание развития вообще не может. объяснить цель вышеуказанного прекращения развития в прежние периоды, а должно рассматривать такие процессы, в особенности же явления регересса, как внешние случайности" [1, 105]. Очевидно, что развитие реальное (а не формальное) осуществляется вовсе не по прямой.

Лотман резюмирует: " Политические воззрения Пушкина в 30-е гг. строились на основе идей историзма: человеческое общество представлялось ему как результат непрерывного и закономерного исторического развития. Это, с одной стороны, подразумевало отказ от романтической революционности, от надежд на мгновенную и произвольную перестройку общества в желаемом направлении, романтическим иллюзиям противопоставлялась суровая правда истории. Однако, с другой стороны, сама эта история рисовалась не в виде застывшей, неподвижной глыбы, а в облике постоянно текущего потока. Отвергалась не только романтическая революционность, но и консервативная апология неподвижности" [8, 149].

" Идея историзма занимала Пушкина еще с середины 1820-х гг., но тогда история как носитель прогрессивного начала воплощалась в государственности и идеальном ее представителе Петре І. В последние годы история мыслится Пушкиным не как нечто противоположное личности, а как живая цепь живых человеческих жизней. Прогресс заключается в накоплении памяти человечества, то есть культуры, и в духовном росте отдельного человека. Пафос культуры во всем богатстве ее исторического существования и пафос духовной значительности отдельного человека объединяют разнообразные замыслы последнего периода" [8, 170].

В отличие от Пушкина, Гегель никогда не забывал о диалектике всеобщего и единичного, поскольку в " Философии истории" (и не только в ней) опирался на свою диалектическую логику. " Ближайшее рассмотрение истории убеждает нас в том, что действия людей вытекают из их потребностей, их страстей, их интересов, их характеров и способностей и притом таким образом, что побудительными мотивами в этой драме являются лишь эти потребности, страсти, интересы, и лишь они играют главную роль" [1, 73]. Человек реализует свои возможности посредством волевой деятельности, которую определяют его " потребность, стремление, склонность и страсть" [1, 75].

Человеческие страсти, котрые были " побудительными мотивами в этой драме", сугубо интересовали и драматурга Пушкина. Пушкинист Б. С. Мейлах в одном месте пишет: "Пушкинские взгляды на мир, сложившиеся в результате творческой эволюции, были объединены идеей непрерывности развития. Для Пушкина становилось очевиднее, что результат борьбы противоположных сил зависит не от " страстей", а от хода истории, в которой, в отличие от просветительского ее понимания, решающим оказывается " мнение народное", положение и судьба народа" [9, 126]. Можно возразить: Гегель вовсе не был просветителем, но роль страстей прекрасно понимал. И Пушкин тоже прекрасно понимал роль страстей - как в жизни отдельного человека, так и в жизни народа. Впрочем Мейлах сам опроверг себя в другом месте своей книги, где резонно отметил, что сама структура и характер художественной картины мира отличаются от создаваемой исторической науки. История анализирует и обобщает общественную жизнь преимущественно в логических определениях и понятиях, в хронологической последовательности событий, в выявлении их причин, роли социальных сил и т. д. " В произведениях же искусства все события, ситуации, даже целые исторические эпохи раскрываются через жизнь отдельного человека - через его психологию, чувства, отношения к окружающему. И конкретно-исторические личности - Петр I, Пугачев, Наполеон, Байрон -показаны не только с позиций их роли в истории, но именно как личности, как живые люди. В их индивидуальных чертах поэт обнаруживает явные и скрытые импульсы, рожденные духом времени и индивидуальным характером" [9, 151]. Такие "рожденные духом времени" личности Гегель называл " всемирно-историческими". Именно они привлекали пристальное внимание Гегеля и Пушкина. Философ мог бы подписаться под словами поэта: " Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством. В сущности, неравенство есть закон природы. Единицы совершали все великие дела в истории" [цит. по: 7, 413].

Гегель справедливо утверждал, что вообще ничто не осуществлялось без интереса тех, которые участвовали своей деятельностью, " и так как мы называем интерес страстью, поскольку индивидуальность, отодвигая на задний план все другие интересы и цели, которые также имеются и могут быть у этой индивидуальности, целиком отдается предмету, сосредоточивает на этой цели все свои силы и потребности, - то мы должны вообще сказать, что ничто великое в мире не совершалось без страсти. Я буду употреблять выражение страсть и разуметь под ним особую определенность характера, поскольку эти определенности воли имеют не только частное содержание, но и являются мотивами и побудительными причинами общих действий. Страсть есть прежде всего субъективная, следовательно, формальная сторона энергии, воли и деятельности." [1, 76].

Но субъективное не существует без объективного: " Государство оказывается благоустроенным и само в себе сильным, если частный интерес граждан соединяется с его общей целью, если один находит своеудовлетворение и осуществление в другом. В государстве нужны многие организации, изобретения и наряду с этим также и целесообразные учреждения и продолжительная идейная борьба, пока она не приведет к осознанию того, что является целесообразным; также нужна борьба с частным интересом и страстями, трудная и продолжительная дисциплина, пока не станет осуществимым вышеупомянутое соединение. Когда достигается такое соединение, наступает период процветания государства, его доблести, его силы и его счастья" [1, 77]. Однако "всемирная история не есть арена счастья. Периоды счастья являются в ней пустыми листами, потому что они являются периодами гармонии, отсутствия противоположности" [1,

79].

" Истина заключается лишь в соединениии всеобщего. с единичным, субъективным." [1, 78]. Сопряжение всеобщего с единичным совершается в процессе целесообразной деятельности человека: " Деятельность есть средний термин заключения, одним из крайних терминов является общее, идея, пребывающая в глубине духа, а другим - внешность вообще, предметная материя. Деятельность есть средний термин, благодаря которому совершается переход общего и внутреннего к объективности" [1, 79]. " Истинное есть единство всеобщей и субъективной воли" [1, 90].

Страницы:
1  2 


Похожие статьи

К Деревянно - От судьбы не уйдешь

К Деревянно - Эстетика истории пушкин и гегель к постановке проблемы