Рикёр П - История и истина - страница 17

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Посмотрим, как слово рождается в тесной связи с жестом; обратимся к гипотезе, которая чаще всего используется при прагматистском толкованіи языка: предположим, вслед за Пьером Жане, что самое простое слово было чем-то вроде повелительного выкрика, предшествовавшего деятельности и эмоціонально облегчавшего ее (опыт, на который мы ссылаемся, мог и не иметь места в действительности: он является своего рода воображаемой реконструкціей, помогающей выявить современную структуру языка); этот выкрик вожака выделялся из деятельности как ее начальная фаза, как ее начало; таким образом, выкрик — это слово, приказывающее действовать, а не действіе. Этот повелительный выкрик, следовательно, входит в цикл жеста: в некотором роде он действует как жест; он — как бы начальная фаза, как толчок, а затем — и как регу-

 

238

 

лятор деятельности. Таким образом, любое слово можно постепенно свести к практике: в обычном случае оно есть не что иное, как момент; этот момент становится этапом практики, как только краткий призыв превращается в предваряющую действіе схему, в План, который является словесным предвосхищеніем практики. В итоге, мир культуры в целом можно трактовать как долгий окольный путь, исходящий из деятельности и в деятельность возвращающийся.

 

Момент, этап, окольный путь: слово, в его подлинном смысле, есть дополненіе к делу преобразованія человеческой среды, осуществляемого самим человеком. Именно эта фундаментальная возможность лежит в основе марксистского пониманія культуры, где труд признается движущей силой, объединяющей все человечество.

 

Однако слово с самого начала раздвигает границы жеста и вырывается вперед. Призыв перестает быть эмоціональным компонентом осуществленія деятельности; он уже имеет значеніе для всей деятельности. Он «хочет говорить» о деятельности в целом; он воспаряет над ней, он контролирует ее. (Эту функцию контроля — Übersichtlichkeit — мы найдем у психотехников, занимающихся индустриальным трудом, функцию, которая содержит в себе зачатки интеллектуальной деятельности, способной выполнить частичный и монотонный труд; мы не касаемся здесь зарожденія конкретных проблем цивилизаціи, а с самого начала переносимся в центр вопросов, поставленных, например, техницистским гуманизмом.)

 

Повеленіе, которое звучало, предваряя готовый стать действіем жест, впервые намечало возможность дистанцированія, рефлексивного отступленія, интервала, дыры в целостном, готовом к осуществлению жесте и возможность начертанія плана, предваряющего целостный жест.

 

Родившееся вместе с жестом, слово направляет жест, придавая ему значеніе. Слово — это смысл, понятый как то, что надлежит делать.

 

Исходя из этого историю труда можно интерпретировать как историю, пронизанную исторіей слова и испытывающую ее воздействіе. Именно говорящий человек преобразует свои инструменты, предвосхищая с помощью языка новое воздействіе тела на материю. Инструмент значительно удлиняет тело, чтобы обнаружить в нем самом принципы его же революціонного развитія. Инструмент, так или иначе предоставленный самому себе, становится привычным и консервативным, о чем

 

239

 

свидетельствуют рабочіе инструменты крестьянина и ремесленника — они, сопротивляясь изменению, остаются теми же самыми. Именно слово радикально меняет достигнутые формы жеста и инструмента: пораженіе и страданіе толкают человека к размышлению и вопрошанию. Так формируется внутренняя речь: как сделать по-другому? Инструмент, пребывающий в подвешенном состояніи, инструмент, о котором говорят, вдруг подвергается воздействию со стороны иных возможностей действія; радикальное измененіе формы, реструктуризація телесных операций совершаются с помощью слова; в этой завоеванной пустоте, открытой благодаря поражению и вопрошанию о нем, язык предвосхищает, означивает и, опираясь на воображеніе, стремится к коренным преобразованіям.

 

Особая роль принадлежит слову при переходе от инструмента к машине. Как отмечает Эмманюэль Мунье в работе «Мелкий страх в XX веке», «машина не является простым материальным продолженіем наших телесных органов. Она принадлежит иному порядку: дополненіе к нашему языку, вспомогательный язык математиков, служащий для проникновенія в тайны вещей, для обнаруженія их скрытых возможностей, не нашедших еще употребленія резервных сил».

 

Именно потому, что человек вместо того, чтобы просто жить и хозяйствовать на разделенной межевыми столбами земле, заговорил о геометрическом пространстве, стала возможной математика, а благодаря ей, вследствіе индустриальной революціи, родились математическая механика и техника. Вызывает удивленіе, что Платон своей деятельностью по наименованию линіи, поверхности, равенства и подобія фигур и т. п., которая строго запрещала всякого рода манипуляціи с фигурами и физическіе преобразованія, содействовал созданию евклидовой геометріи. Этот аскетизм математического языка, которому мы, в конечном счете, обязаны рожденіем машин и машинной цивилизаціи, был бы невозможен без героизма Парменида-логика, отвергавшего мир становленія и практики от имени самоидентичности значений. Именно этому отказу от движенія и труда мы обязаны тем, что на свет появились работы Евклида и Галилея и родился мир современной техники с его приборами, механизмами, машинами. Ведь в них сливаются воедино всё наше знаніе, наши слова, которые вначале отрекались от измененія мира; благодаря превращению языка в абстрактное мышленіе мы сегодня имеем мир техники, который в своей совокупности есть вторженіе мира слов в мир

 

240

 

мускулов. Это воздействіе мира понятий на мир прагматики многое проясняет: оно выявляет начальную составляющую самой производительной деятельности, а также рожденіе спора между словом и трудом. Это взаимное наступленіе друг на друга уже есть изначальное опротестовываніе друг друга: практика берет на вооруженіе слово как средство планированія, слово же есть изначальное рефлексивное отступленіе, «размышленіе о смысле», рождающаяся theoria. Эта постоянно возобновляющаяся первичная диалектика заставляет нас решительно отказаться от любой бихевіористской и a fortiori от эпифеноменистической интерпретаціи так называемых культурных надстроек общества. Язык в равной мере является и надстройкой, и базисом. Здесь надо категорически отказаться от схематических построений надстройки и базиса и противопоставить им круговое движеніе, где два понятія поочередно то включаются одно в другое, то обретают самостоятельность.

СИЛА СЛОВА

 

Слово, которое ближе всего стоит к труду, которое повелевает, уже есть зарождающаяся критика труда в двух ее смыслах: осужденія и наложенія границ.

 

Слово — это критика труда, поскольку оно, возникнув, временно пріостанавливает заботу о жизни, являющуюся сутью труда; оно дистанцируется, оно размышляет.

 

Однако, пріостанавливая заботу, оно возобновляет, продолжает ее иным способом, но она тем не менее остается присущей борющемуся человеку, его финальности: слово переводит заботу в план знаков.

 

Останемся на время в узких границах повелевающего слова, позволившего нам пробить первую брешь в замкнутой сфере деятельности. Какую новую операцию в рамках труда изобретает слово?

 

Прежде всего специфическую деятельность по отношению к другому, говорящую о вліяніи, а не о производстве. Производство имеет отношеніе к природе — материальной или нематериальной,— к некому «ça» в третьем лице. Вліяніе, даже если оно осуществляется в повелительной форме, уже предполагает другого, вторую личность: каким бы ни было повеленіе — настойчивым или вежливым, прямым или завуалированным,— оно порождает другого как «следованіе», которое

 

241

 

уже не является «результатом». Отношеніе «требованіе— следованіе»1 выходит за рамки отношенія «производство— продукт». Это родившееся из слова межчеловеческое отношеніе внедряет в труд одно противоречіе и одну составляющую. Противоречіе: поскольку вліяніе в корне противоположно осуществляемой без взаимности деятельности преобразованія, то есть производству. Составляющая: поскольку вліяніе обогащает труд всей гаммой межчеловеческих отношений: всякий труд есть со-трудничество, то есть труд, не только выполняемый несколькими людьми сообща, но и обсуждаемый ими. Психосоціологія постоянно сталкивается с этим социальным и вербальным (социальным, потому что вербальным) слоем труда. Таким образом, низкая производительность труда и усталость вызваны нарушеніем межчеловеческих отношений, которые выражают не только разделеніе труда как таковое, но и социальную организацию труда: отношеніе товарищества на предпріятіях, отношеніе исполненія между конструкторскими бюро и производственными участками, отношенія социального подчиненія между дирекціей и рабочими коллективами, не считая все те социальные отношенія, которые действуют внутри предпріятий и за его пределами; все эти отношенія, управляющіе трудом — во всех смыслах слова «управлять»,— находятся в мире слова.

 

Однако повелевающее слово обращено не только к другому, но и к человеку вообще, который благодаря слову обретает статус означающего. Тот, кто говорит, говорят о себе самом, решает о себе; он также выносит сужденіе о себе, которое проясняет его и не позволяет говорить о нем, полагаясь на первое впечатленіе. Внутренняя речь, в которую облекается любое решеніе, прекрасно свидетельствует о человеческой деятельности, которую представляет слово: если бы я никогда не разговаривал сам с собой, мне бы ни за что не выбраться из сумеречной нечеловеческой жизни животного. Я в той же мере, что и мой труд, управляю самим собой.

 

Но за этим воздействіем на другого и на собственное «я» — за словом, которое оказывает вліяніе, за словом, которое я, принимая решеніе, адресую себе,— надо суметь увидеть еще

 

1 По этому и некоторым другим вопросам, изложенным на следующих страницах, я в своем анализе воспользовался идеями Вальтера Порцера (Porzer), изложенными им в книге: «Das Wunder der Sprache». Ch. IX: Die Leistung der Sprache.

 

242

 

более скрытую деятельность слова: воздействіе самого знака на смысл, работу смысла, приведенного в движеніе словом. Слово, скажем мы, само ничего не «делает», более того, оно «заставляет делать» (идет ли речь о другом или о «я», понимаемом как другой); однако если слово заставляет делать, то потому, что оно означивает то, что предстоит сделать, и что означенная для другого деятельность «понятна» ему и он «следует» ей.

 

Означивать смысл значит совершать довольно сложное действіе. В рамках настоящего очерка можно лишь сделать некоторые замечанія по поводу этого действія, являющегося полной противоположностью труду, даже если оно и включено в сам труд.

 

Прежде всего, нет слова, не совершающего различенія деятельности, благодаря которому глагол и субъект действія (а также, в случае необходимости, его завершеніе, результат и средства) отделяются друг от друга. К этой деятельности различенія присоединяется великая деятельность обозначенія; ведь эти две вещи связаны между собой: отличать и обозначать предметы и их аспекты, действія, свойства и т. п. Различать — это первичное действіе, соединять — действіе вторичное. Вот почему речь связывает в фразы глаголы, имена существительные, прилагательные, дополненія, множественное число и т. п., с помощью которых мы, «фразируя» наши жесты, управляем самой нашей деятельностью; таким образом, любая наша деятельность связывает вместе то, что разделено и находится в отношеніи. Вне «фразировки» (phrase) человек остается безсвязным, невнятным. Смыслом «фразировки» не является ни измененіе вещей или нас самих, ни производство как таковое, а означиваніе, а всякое означиваніе — это указаніе в пустом пространстве того, что будет выполнено с помощью труда в том смысле, в каком выполняют проект, обещаніе, намереніе.

 

Эта пустота, в какой происходит означиваніе, несомненно, является причиной нищенского состоянія языка и философіи, но она изначально составляет величіе языка, поскольку именно благодаря тому, что значенія означивают, но не действуют, слово сочленяет и структурирует деятельность.

 

Эта «недееспособность» слова с точки зренія «дееспособности» труда как раз и есть деятельность, работа, хотя, однако, слово не является трудом как таковым. Чтобы подчеркнуть это, скажем, что то, что мы назвали «фразировкой» деятельности, является высказываніем (в том смысле, в каком говорят: относительное высказываніе, неопределенное высказы-

 

243

 

ваніе и т. п.); каждое высказываніе выражает акт полаганія. Человек, говоря, полагает смысл; это его словесный способ деятельности.

 

Эта деятельность полаганія растворяется в повседневной речи, уставшей от того, что ее проговаривают; она выдвигается на первый план в математическом языке, где наименованіе всегда выглядит новым. «Названіе дают части пространства, ограниченного во всех отношеніях. Дают названіе поверхности... линіи, наконец, точке...» Брис Парен в свое время восхищался этой способностью полагать, формировать смысл, с помощью наименованія: «Наименованіе и есть первое сужденіе... наши слова созидают существа, ...не ограничиваясь простым проявленіем чувств... слово по своей природе является абстракціей в том смысле, что оно не выражает реальности, а обозначает ее в истине»1. Правильно говорить — это непосильная ответственность.

Слово сомненія

 

Однако слово не только повелевает: пора снять ограниченіе, наложенное на анализ условностями педагогического характера; рефлексія по поводу регулятивной деятельности языка уже выходит за рамки повелевающего слова.

 

Слово, которое хочет говорить, которое стремится понимать и надеется быть понятым, уже тем самым есть слово сомневающееся, слово выбирающее, слово поэтическое.

 

Повеленіе заставляет делать. Сомневающееся слово вопрошает: что это? что это значит? Вопрошаніе существует только потому, что существует сомненіе; поставить под вопрос — значит усомниться. Так же, как инструмент — это привыканіе и успокоеніе, слово в своем первом проявленіи — тоже привыканіе и успокоеніе: говорят, что... «Так делают» тесно связано с «говорят». Застойная цивилизація загипнотизирована множеством полезных инструментов и фраз.

 

Верованіе как спонтанное движеніе докритического существованія своей обыденностью запечатлевает манеру говорить и действовать, превращая жесты и слова в безжизненную традицию. Слово вызывает к жизни инструмент только потому, что слово вызывает к жизни слово: «вы верите?».

 

Brice Parain. Recherches sur la nature et les fonctions du langage.

 

244

 

Сомневающееся слово обращено к другому, ко мне, к смыслу. Сомневающееся слово — это, по существу, слово, адресованное другому. Другой — это человек, который отвечает. В ответе он от начала и до конца выступает в качестве второй личности; он не является более «ça», которое характерно для продукта, созданного на заводе; он — это «ты», которое отвечает. Слово подражает индустриальному труду, когда стремится произвести психологический эффект таким же путем, каким его добивается труд, то есть не заботясь о взаимности между продуктом труда и его производителем. Таково пропагандистское слово, которое добивается психологического воздействія таким же образом, каким машина достигает эффективности на своем рабочем месте. Это слово полностью выключено из цикла вопрос—ответ. Оно занято производством; оно не называет. Только сомненіе превращает слово в вопрос, а вопрошаніе — в диалог, то есть в вопрос, предполагающий ответ, и в ответ, отвечающий на вопрос.

 

Диалог пронизывает сферу труда и выводит за ее пределы: диалог пронизывает сферу труда, поскольку не существует труда без разделенія труда, а разделенія труда — без словесного общенія, определяющего задачи и социальное значеніе человеческого труда. Однако диалог и выводит за рамки труда; это происходит уже на предпріятіях; психосоціологический анализ монотонного и раздробленного труда убедительно показывает нам, что трудящіеся способны мысленно выходить за рамки труда, который по мере увеличенія своей эффективности становится все более автоматическим, и делают это тем успешнее, если могут «поболтать» в ходе труда. Здесь слово уже помогает труду, поскольку оно компенсирует его, отвлекает от него. А что в таком случае говорить о диалоге как досуге, о том досуге, в котором великое множество людей все чаще и чаще ищет возможность для подлинного самовыраженія, для деятельности, принесенной в жертву социально необходимому труду?

 

Продолжим наши размышленія о различных формах воздействія слова на труд, осуществляемого в рамках цивилизаціи труда.

 

Призыв к другому, обращенный также и ко мне самому, является по существу своему вопрошаніем, создающим поле рефлексіи и поле свободы: «я спрашиваю себя...». Внутренний диалог и есть рефлексія. Я формирую самого себя как человека ироніи. Теперь в моих привычках, в моем труде, в моем верованіи поселяется червь сомненія. Слово — это критика, и оно

 

245

 

делает критичной любую позицию. Начинается разрушеніе «наивности». Наивность — это порядок «ilyа», наличія: имеются вещи, имеется природа, имеется исторія, имеется закон труда, имеется власть тех, кто правит. Вещь, деятельность, понужденіе к деятельности потенциально поставлены под вопрос сомневающимся словом:- мир, труд, тираны оспорены во всех отношеніях разрушительной силой слова. Великіе философскіе концепціи вопрошанія — и оспариванія — Сократа, Декарта, Юма, Канта, Гуссерля — вызвали к жизни и довели до совершенства этого генія сомненія, обосновавшегося в слове. Именно поэтому эти великіе философскіе позиціи являются душой любой культуры, противостоящей всякого рода преждевременным синтезам, выдвигаемым и навязываемым цивилизаціями, которым свойственны коллективные верованія и общіе темы которых — мантія, шпага, инструмент.

 

Еще более радикальный переворот сомневающееся слово производит в мире значений: оно вводит измереніе возможного в монолитный грубый факт (речь идет о фактичности как бытія, так и констатаціи о нем). Создавая пространство для игры возможности, слово перетолковывает смысл реальности — реальности деятельности и реальности факта,— опираясь на смысл возможности. Одновременно — это и «высвобожденіе» мышленія с помощью вопрошанія, делающее возможным «высвобожденіе» вообще как движеніе, следующее за рефлексіей, как акт ответственности.

 

Если присмотреться внимательней, мы увидим, что сомневающееся мышленіе является подлинным воспитателем того мышленія, которое отрицает и утверждает, в конечном счете — формулирует самые простые высказыванія. Ведь решающим, главенствующим ответом является тот ответ, который говорит «нет», который вводит негативность в сферу значений: все, что есть, есть; однако слово может говорить о том, чего нет, и тем самым может разрушить то, что создано. Отрицать значит вычеркивать возможный смысл. Это по своей сути жест непродуктивный, жест, который не работает; но этот жест проводит в спонтанном верованіи, в наивной позиціи смысла, решающую черту, которая шаг за шагом низлагает позицию, как низлагают царя. Теперь мир слова — это мир, где отрицают. И именно поэтому — это мир, где утверждают: утвержденіе выделяет ту черту, которую отрицаніе может отвергнуть или уже отвергло; утвержденіе утверждает то, что отрицаніе отвергает. Именно в мире сомневающегося слова существуют утвержденія.

 

246

 

Можем ли мы, таким образом, говорить, что высказыванія, которые, на первый взгляд, лишь констатируют факт, являются завоеваніем сомневающегося слова? Ведь высказываніе есть как бы ответ на вопрос, который упущен из вниманія. Это завершеніе повествованія, которое так и не отвечает на вопросы: что произошло? как все это случилось? И любое знаніе как бы является ответом на массу затруднений, вставших перед воспріятіем благодаря философіи, сомневающейся в смысле чувственных свойств и отвергающей преимущество явленности.

 

Это сомненіе и это отверженіе сумели положить начало эпохе возможности, где смог родиться закон столь абстрактный и ирреальный, каким, например, является закон инерціи, которым, на первый взгляд, вообще нельзя руководствоваться, но из которого, однако, вышло все механистическое мышленіе.

Обращеніе с мольбой

 

Однако вряд ли было бы справедливым ограничивать действенность слова альтернативой между повеленіем и критикой, даже если мы расширим сферу сомневающегося слова, включив в нее утвержденіе и отрицаніе.

 

Протагор говорил, что четырьмя основополагающими моментами слова были руководство, просьба (или мольба), вопрос и ответ.

 

Термин eukhôlé: просьба, мольба — дает начало обширной деятельности слова, освобождающей говорящего человека от альтернативы повиновенія — которое, в итоге, утрачивается в труде, — и сомненія — которое, в итоге, разъедает трудящегося человека.

 

По правде говоря, здесь открывается иной мир: просьба, которая предполагает другого, которая предоставляет человека в распоряженіе другого, исходит уже не от «я» трудящегося, не от «я» ироничного, но, если так можно сказать, от «я» молящего. Это — человеческое слово, ни в коей мере не являющееся словом разочарованія: обращенное к Богу, оно взывает — ив хоре греческой трагедіи, и в древнееврейском псалме, и в христианской литургіи, и в спонтанной мольбе верующего, близкой его повседневной жизни. Обращенное к миру, оно хотело бы стать подлинным гимном, повествующим о сокровенном смысле, о новизне, о необычном, о жестокости и нежности, о зарожденіи, о душевной безмятежности:

 

247

 

Гёльдерлин и Рильке, Рамю и Клодель свидетельствуют о том, что слово не сводится к той функціи, какую оно выполняет в повседневной жизни, в науке и технике, в политике, в обычных проявленіях вежливости и дружелюбія.

 

Обращенное к абстрактным значеніям, требовательное слово высказывается в пользу ценности, являясь ее фундаментальной деятельностью. Ведь не случайно Сократ начал борьбу за смысл слова «добродетель», то есть за то, что является человеческой ценностью. Открывая сферу возможного, слово тем самым открывает сферу наилучшего. Отныне вопрос: что означает мой труд, то есть какова ценность моего труда,— остается открытым. Труд является человеческим трудом, если он соответствует этому вопросу о личной и общественной ценности труда: и такой вопрос есть дело слова.

 

Обращенное к людям и к моему «я», «молящее» слово по существу своему является восклицаніем. Если человеческий удел может быть понят и его фундаментальные основанія могут быть выражены, то это потому, что крик человека был продолжен в песне; именно язык, близкий языку заклинанія, облек в слова повседневное выраженіе отчаянія и радости, гнева и страха, чтобы поднять их на лирический уровень, сделать их выраженіями, несущими очищеніе. Греческая трагедія, трагедія Эсхила воспели горькую участь познавшего страданіе человеческого сердца, воплотив ее в пеніе и придав ему значеніе заклинанія:

 

Кто бы ни был ты, великий бог,

 

Если по сердцу тебе

 

Имя Зевса, «Зевс» зовись.

 

Нет на свете ничего,

 

Что сравнилось бы с тобой.

 

Ты один лишь от напрасной боли

 

Душу мне освободишь.

 

Через муки, через боль

 

Зевс ведет людей к уму,

 

К разумению ведет.

 

Неотступно память о страданье

 

По ночам, во сне, щемит сердца,

 

Поневоле мудрости уча.

 

Небеза не знают состраданья.

 

Сила — милосердіе богов.

 

(Агамемнон. Перевод с древнегреческого С. Апта. — И. В.)

 

248

 

249

 

Таким образом, слово ведет нас к самоосознанию и к самовыражению в различных, соответствующих случаю, направленіях: требовательное слово, с помощью которого я принимаю решеніе, выводящее меня из состоянія замешательства; сомневающееся слово, с помощью которого я сам себя вопрошаю и подвергаю обсуждению; указывающее слово, с помощью которого я оцениваю себя, определяю себя и заявляю о себе; а также и лирическое слово, с помощью которого я воспеваю наиважнейшіе из чувств, говорящіе о сплоченности людей и об их одиночестве.

 

В итоге этого представленія возможностей слова становятся очевидными как взаимопроникновеніе труда и слова, так и их скрытое расхожденіе.

 

Вероятно, можно было бы сказать, что труд — это когда человек производит полезный продукт, отвечающий его потребностям, прилагая более или менее значительное усиліе по преодолению сопротивленія со стороны природы, находящейся вне нас и внутри нас.

 

Труд, в определенном смысле, включает в себя слово, поскольку говореніе — это также более или менее значительное усиліе, занятіе, направленное на созиданіе полезных дел, отвечающих потребностям группы, и являющееся этапом в производстве полезных предметов. Однако сущность слова и природа труда — вещи различные: слово означивает, оно не производит. Завершеніе «производства» — это реальное следствіе, завершеніе слова — это доступный пониманию смысл. Более того, слово всегда в той или иной мере безвозмездно; никогда нет уверенности в том, что слово полезно; поскольку слово ищет, оно порождает потребности, вызывает к жизни новые инструменты; однако слово может также быть самодостаточным и не требовать доказательств; оно констатирует, оно вопрошает, оно взывает. Вместе с тем слово может говорить ни о чем, болтать, лгать, вводить в заблужденіе и, наконец, сводить с ума. Таким образом, труд может смело пристыдить слово за его бездеятельность. Гамлет говорит о тщетности слов: Words! Words! Words!.

 

Но что стало бы с цивилизаціей, лишенной величія и тщетности слова?

ЗА ЦИВИЛИЗАЦИЮ ТРУДА И СЛОВА

 

Каким образом эта диалектика труда и слова помогает нам оріентироваться в современных проблемах цивилизаціи? Ее заслуга в том, что она предупреждает нас от ложных решений относительно тенденций, лежащих в основе движенія нашей цивилизаціи.

 

Современная форма этой диалектики уйдет в прошлое, она должна уйти; но возникнут другіе ее формы, которые поставят новые проблемы.

«Отчужденіе» и «объективація» в труде

 

Современная историческая форма диалектики труда и слова испытывает воздействіе двух факторов, которые не могут быть сведены один к другому.

 

1. Человеческий труд отчужден в наемном труде, о нем говорят как о рабочей силе вне ее связи с личностью; его воспринимают как вещь, подчиненную законам рынка. Эта социально-экономическая деградація труда свойственна социально-экономическому режиму капитализма; можно надеяться и желать, что она исчезнет вместе с исчезновеніем условий наемного труда. Этой социально-экономической деградаціи труда соответствует попранное достоинство слова, хотя оно надменно и не хочет признавать, что о нем также идет торг на рынке услуг: сегодня культура горделиво чтит свой статус, и это ее усердіе прямо пропорціонально степени поруганія труда, которому предстоит исчезнуть вместе с ней. Корни этого самовознесенія находятся глубоко: они принадлежат античности (заметим, греческой, а не іудейской); труд был уделом рабов — он был подневольным; культура принадлежала свободному человеку — она была либеральной. Противоречіе между подневольными искусствами и искусствами свободными в значительной мере зависело от социальных условий, от положенія трудящихся в исторических обществах; культура оценивалась, или, точнее, переоценивалась, в зависимости от того, в какой мере она укрепляла режим, обезценивающий труд.

 

Надо сделать еще шаг вперед: можно говорить о виновности культуры, поскольку она в той или иной мере, косвенно или непосредственно, выступает в качестве средства эксплуатаціи труда: правят те, кто обладает знаніем и умеет правильно говорить, кто предпріимчив, кто избегает риска (ведь экономика рынка — это экономика расчета и риска); требуются «интеллектуалы», чтобы создавать теорию системы, чтобы преподавать и оправдывать ее в глазах собственных жертв.

 

250

 

Короче говоря, капитализм смог продлить свое существованіе как экономическая система благодаря тому, что он вместе с тем был культурой, то есть моралью и религіей. Таким образом, слово также несет вину за деградацию труда. Вот почему революціонное мышленіе — и это вполне понятно — питает злопамятство по отношению к совокупной классической культуре, коль скоро она — культура буржуазная, коль скоро она позволяла себе поддерживать находящийся у власти класс эксплуататоров и быть с ним заодно. Любой мыслящий и пишущий человек, ничем не стесненный в своих занятіях и исследованіях со стороны режима, в котором его труд оценивается в качестве товара, должен понять, что его свобода и его радость находятся под угрозой, поскольку они являются звеном противоречія и — в той или иной мере — условіем и средством труда, лишенного свободы и радости, поскольку он познается и истолковывается как вещь.

 

2. Однако современное состояніе труда определяется не одними только капиталистическими социально-экономическими условіями, но также и технологической формой, которую придали ему сменяющіе друг друга научно-техническіе революціи; эта форма относительно независима от режима труда и капитала и ставит проблемы, которые не решаются с помощью революций, происходящих на уровне социально-экономического режима труда, даже если эти революціи позволяют более четко ставить их и решать более радикальным образом. Исчезновеніе прежних специальностей при решеніи тех или иных частичных и повторяющихся задач, все меньше и меньше требующих профессіональной квалификаціи, ставит проблему, вызывающую тревогу: нельзя, чтобы смысл труда, превозносимый философами и теологами, был утрачен в тот момент, когда все более широкіе массы трудящихся начинают видеть в своем труде простую социальную жертву, считая, что смысл труда и получаемая от него радость находятся не в самом труде, а вне его — в наслажденіи, испытываемом при потребленіи, в радостях досуга, получаемых благодаря сокращению рабочего дня. К тому же сегодня эта частичность и повторяемость ощущаются не только в промышленном труде, но и в конторской работе, так или иначе сказываются на научной специализаціи, в частности, в медицине, обнаруживаются во всех формах научной деятельности.

 

Эти утраты и издержки специализаціи, правда, повсеместно компенсируются путем появленія новых сложных профес-

 

251

 

сіи: конструкторы, мастера наладки машин; мы являемся свидетелями объединенія научных дисциплин благодаря новым теоріям, которые систематизируют и обобщают дисциплины, до сих пор существовавшіе независимо друг от друга. В дальнейшем мы будем говорить о том, в какой мере эта поливалентность, компенсирующая специализацию, не является плодом теоретической культуры — культуры безкорыстной, чьи результаты смогут заявить о себе в далеком будущем, культуры, которая постоянно вносит коррективы в техническую подготовку рабочего и в специальные научные исследованія.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина