Рикёр П - История и истина - страница 21

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Величайшая и неопровержимая идея теоріи Общественного Договора заключается в том, что политический организм рождается в результате некоего виртуального акта соглашенія, которое следует рассматривать не как историческое событіе, а лишь как перелом в сфере мышленія. Этот акт является соглашеніем: но не соглашеніем каждого с каждым об отказе противодействовать третьему лицу — суверену, который не является участником соглашенія, но обладает абсолютной властью; это соглашеніе каждого со всеми, делающее людей людь-

 

293

 

ми благодаря объединению их в государство. Это замечательная идея, столь часто подвергаемая критике и столь неадекватно понятая, составляет фундаментальный принцип политической философіи: «Найти такую форму ассоциаціи, котерая защищает и ограждает всею общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциаціи и благодаря которой каждый, соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только самому себе и остается столь же свободным, как и прежде» (Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре, или принципы политического права. М., Канон-Пресс-Ц, Кучково Поле, 1998, с. 207. — О. М.). Это не отказ от неограниченной свободы в обмен на безопасность, а переход от неограниченной свободы в обмен на безопасность, а переход к гражданскому состоянию путем подчиненія законодательству, пріемлемому для всех.

 

В дальнейшем будет сказано все, что можно, и все, что нужно, по поводу абстрактности, идеализма и лицемерія подобного соглашенія — это соответствует действительности, но в определенном смысле и при определенных условіях; тем не менее прежде всего следует признать, что такое соглашеніе формирует нацию; подобное соглашеніе не может быть результатом диалектики экономики; именно это соглашеніе лежит в основе политики как таковой.

 

А если такого соглашенія вовсе не было? Именно так, оно заключено в самой природе политического согласія, благодаря которому человеческое сообщество превращается в единое, организованное и управляемое государство, и такое согласіе устанавливается не в процессе фактически заключенного договора, которого просто не было, в договоре подразумеваемом и негласном, который рождается в ходе становленія политического сознанія, ретроспективно, в результате рефлексіи.

 

Вот почему ложь так легко проникает в политику; политика имеет склонность ко лжи, потому что политическая связь обладает идеальной реальностью: это идеальность всеобщего равенства людей, поскольку «условія равны для всех, то никто не заинтересован в том, чтобы делать их обременительными для других» (там же, с. 208. — О. М.); эксплуатація человека человеком лицемерно скрывается, и на первый план выдвигается идеал равенства всех перед законом и друг перед другом, являющейся истиной политики. И именно этот идеал делает реальным государство. Напротив, реальность государства не сводится к межклассовым конфликтам, к экономическому господству и отчуждению, это торжество законности,

 

294

 

которое никогда не обернется тотальной узурпаціей правовой сферы господствующим классом; как только появляется государство, политическая структура, целостное историческое сообщество, эта идеальность обретает реальность; и формируется позиція государства, которое не может быть непосредственным выраженіем интересов господствующего класса. Если бы государство полностью отражало волю господствующего класса, то его следовало бы квалифицировать не как политическое состояніе, а как деспотическую власть; но даже самое деспотическое государство все же остается государством в той мере, в какой общее благо объединенія граждан прорывается сквозь тиранию и проявляет себя в интересах господствующей социальной группы или ряда групп. К тому же именно принцип исходной автономіи политики позволяет понять, почему законодательство обыкновенно прибегает к лицемерию с целью скрыть наличіе экономической эксплуатаціи; господствующий класс вынужден маскировать свои интересы с помощью юридической фикціи, и эта фикція изначально представляет собой условіе существованія государства; для того чтобы встать во главе государства, один из классов должен внедрить в универсальное право собственные интересы; а факт того, что право основывается на отношеніи силы, возможно исказить лишь в том случае, когда государственная власть является результатом идеального соглашенія.

 

Мы осознаем те сложности, которые сопряжены с понятіем всеобщей воли, верховной власти у Руссо; уже в «Женевских рукописях» он говорит о «бездне политики в государственном устройстве» (подобно тому, как душевная активность человека является бездной для философіи); возникновеніе подобного рода сложностей не связано с ошибками Руссо, они свойственны политике как таковой; соглашеніе, являющееся виртуальным актом и создающее реальное сообщество, идеальное право, придающее статус легитимности реальной силе, фикція, реабилитирующая лицемеріе господствующего класса, которая, хотя и оставляет возможность для лжи, при этом воплощает в жизнь свободу граждан, и эта свобода, которая благодаря своему

 

бстрактному характеру преодолевает существующіе различія в условіях жизни, причастности к власти, индивидуальных способностях людей,— такова суть политической казуистики.

 

До Руссо эту проблему ставил Аристотель, поднимавший вопрос о соглашеніи, порождающем политический организм;

 

295

 

интерпретируя данную тему произвольно и сквозь призму виртуального соглашенія («как если»), можно утверждать, что в греческой философіи это t è los Полиса. Там, где Аристотель говорит о «природе», цели, Руссо употребляет выраженія «соглашеніе», «всеобщая воля»; но по существу это то же самое; это два способа философского размышленія о специфике политического. То, что Аристотель считает объективной природой, Руссо рассматривает как искусственный акт идеальной субъективности; согласно Руссо, всеобщая воля объективна, а по Аристотелю, объективная природа есть природа человека, стремящегося к счастью. Изначальное сходство обеих формулировок свидетельствует о наличіи взаимосвязи между ними. В обоих случаях речь идет о том, чтобы посредством анализа télos Полиса и соглашенія, конструирующего всеобщую волю, доказать факт совпаденія индивидуальной, подверженной страстям воли и объективной политической воли, словом — преобразовать гуманность человека посредством его подчиненія законам и необходимости исполнять гражданскіе обязанности.

 

Руссо рассуждает как Аристотель. Возможно, следовало бы признать, что то же самое говорил и Гегель. Это важно отметить, потому что, как мы увидим в дальнейшем, Маркс критиковал буржуазное государство, оріентируясь на «Философию права» Гегеля и имея при этом в виду государство вообще. Марксистская критика затронет всю западную политическую философию, представленную такими мыслителями, как Аристотель, Руссо и Гегель.

 

Когда Гегель утверждает, что государство — это разум, реализовавшийся в человеке, он думает не о государстве как таковом и не о каком-то конкретном государстве, а о реальности, формирующейся на основе эмпирических государств, это такое состояніе, к которому движутся сложившіеся націи, націи, развившіеся до уровня современного государственного устройства, которому присущи дифференцированная политическая структура, конституція, административная система и т. д., руководствующіеся идеей исторической ответственности во взаимоотношеніях между государствами. Понятое таким образом государство предстает как нечто желаемое совокупностью воль в целях реализаціи их свободы: то есть как разумная и универсальная организація этой свободы. Самые резкіе и шокирующіе формулировки Гегеля по проблеме государства, которые в свое время были воспроизведены Эри-

 

296

 

ком Вейлем в его книге «Гегель и государство»1, следует рассматривать как предельное выраженіе, как крайность мышленія, решившего обратить все свои нареканія внутрь, а не вне всецело признанной политической действительности. Трактовать все то, что может быть высказано против государства и против той безумной претензіи, которая овладевает его разумным намереніем, следует, оріентируясь на это крайнее выраженіе.

II. ВЛАСТЬ И ЗЛО

 

Поскольку политическое является автономным, имеет место специфическая форма политического отчужденія. Это иной аспект того парадокса, к анализу которого нам следует теперь приступить.

 

Суть проблемы состоит в том, что государство есть Воля. Можно отметить, что в определенной мере раціональность приходит в историю благодаря политическому и это соответствует действительности; но если государство разумно по своему замыслу, то оно проявляет себя в исторіи посредством решений. Невозможно дать определеніе политическому, не прибегая при этом к идее решений исторической значимости, то есть решений, надолго изменяющих судьбу человеческого сообщества, жизнь которого организует и которым управляет данное государство. Политическое — это разумная организація, политика — это решеніе: анализ возможных ситуаций, пари возможного будущего. Не существует политического без политики.

 

Политическое обретает смысл задним числом, в результате рефлексіи, «ретроспективно», политика же осуществляется поступательно, путем «проспекціи», проецированія, то есть она подразумевает одновременно и трудновыполнимую попытку разобраться в потоке современных событий, и незыблемость

 

1 «Итак, если общество составляет базис, то это ничего не сообщает о государстве, осознающий себя разум, разум находится целиком и полностью в сфере государства, вне государства возможны конкретная мораль, традиціи, работа, деятельность, абстрактное право, чувства, добродетели, но невозможна разумность. Только государство способно мыслить, только государство способно быть тотальностью мышленія» (Р. 68). Определеніе государства дается там же (Р. 45).

 

297

 

решений. Вот почему если политическая функція осуществляется непрерывно, то можно сказать, что в определенном смысле политика проявляет себя исключительно в условіях роковых моментов, «кризисов», «переломных», узловых этапов исторіи.

 

Но если невозможно дать определеніе политическому, не включив сюда момент волевого принятія решенія, то невозможно также говорить о «политическом решеніи», не думая при этом о власти.

 

В процессе движенія от политического к политике центр вниманія перемещается от факта прихода к власти к реальным событіям, от суверенитета (la souveraineté) к высшей власти (le souverain), от государства к управлению, от исторического Разума к Власти.

 

Именно в этом проявляется специфика политического и его средств; с позиціи политики государство представляет собой институт, обладающий монопольным правом на узаконенное физическое принужденіе; прилагательное «узаконенное» свидетельствует о том, что потребность дать определеніе государства с помощью присущих ему специфических средств все же приводит к необходимости определять государство через его цель и формулу; но даже если когда-либо государство в силу тех или иных обстоятельств придет к тождеству со своей законодательной основой — например, взяв на себя функцию законодательной власти, — за ним все еще будет сохраняться монополія на принужденіе; оно по-прежнему будет оставаться властью немногих над всеми; оно по-прежнему будет оставаться носителем законности, то есть морального права требовать, и субъектом насилія, обладающим реальной силой, то есть физической способностью принуждать.

 

Именно в этом пункте мы соприкасаемся с идеей политики во всей ее полноте; можно было бы сказать, что политика — это совокупность различных видов деятельности, направленной на осуществленіе власти и, соответственно, на завоеваніе и сохраненіе власти; наиболее близкой к политике будет такая деятельность, которая имеет в качестве цели или даже просто результата содействіе распределению власти1.

 

1 Макс Вебер характеризовал политику как «совокупность усилий с целью участвовать во власти или вліять на распределеніе власти в пределах государства или между государствами» (Politik als Bern).

 

298

 

Понятіе политики, определеніе которого основывается на понятіи власти, поднимает проблему политического зла. Проблема политического зла существует потому, что существует специфическая проблема власти.

 

Власть не зло. Тем не менее она — показатель чрезвычайной предрасположенности человека ко злу; может быть даже, власть является решающей причиной и важнейшим свидетельством присутствія зла в исторіи. И это связано с тем, что власть — это что-то необычайно значимое, что она — инструмент исторической раціональности государства. Этот парадокс всегда следует иметь в виду.

 

То, что власти присуще специфическое зло, было признано с удивительным единодушіем подавляющим большинством политических мыслителей. Израильскіе пророки и Сократ, согласно диалогу «Горгий», сходятся во мненіях в данном вопросе; в трактате Макиавелли «Государь» и «Критике гегелевской философіи права» Маркса, в «Государстве и революціи» Ленина и... в докладе Хрущева — выдающемся документе по проблеме зла в политике — по существу говорится об одном и том же, несмотря на значительное различіе теологического и философского контекстов. Подобного рода сходство свидельству-ет о постоянстве политической проблематики в исторіи, и благодаря этому постоянству мы воспринимаем данные тексты в качестве истины на все времена.

 

Поражает то, что, согласно «Ветхому завету», древнейшіе записанные библейскіе пророчества, в частности — Пророчество Амоса, резко изобличали не индивидуальные проступки, а политическіе преступленія1. Нужно уметь видеть разоблаченіе политического зла как зла, присущего власти, там, где есть соблазн видеть лишь пережиток устаревшей идеи коллективного греха, предшествовавшей идее индивидуального проступка и наказанія; именно политическое существованіе человека придает греху историческое значеніе, разрушительную мощь и, если говорить откровенно,— величіе. Смерть Иисуса, как и смерть Сократа, явилась результатом политического действія, политического процесса; именно политическіе структуры с их

 

1 Книга Пророка Амоса, гл. 1: «...потому что они молотили Галаад железными молотилами... потому что они вывели всех в плен, чтобы предать их Едому... потому что он преследовал брата своего мечом, подавил чувства родства... потому что они рассекали беременных в Галааде, чтобы расширить пределы свои».

 

299

 

порядком и гарантированностью существованія обезпечивают историческую реализацию humanitas и universalitas, и именно по распоряжению римской политической власти был установлен крест для распятія: «Он пострадал при Понтіи Пилате».

 

Таким образом греховность обнаруживает себя во власти, а власть демонстрирует истинную природу греховности, которую порождает не стремленіе к наслаждению, а гордыня могущества, зло, проистекающее из желанія обладать и властвовать.

 

В диалоге «Горгий» говорится о том же; можно даже сказать, что в некотором отношеніи сократическая и платоновская философія является результатом размышленія над проблемой «тирана», то есть власти, не считающейся с законом и согласіем подданных. Что делает возможным существованіе тирана—фигуры, противопоставляющейся философу? Данный вопрос затрагивает философию за живое, потому что тиранія невозможна без фальсификаціи слова, то есть этого высшего проявленія способности человека говорить что-либо и общаться с другими людьми. Вся аргументація Платона в «Горгий» основывается на связи между софистикой, как извращенной формой философіи, и тираніей, как извращенной формой политики. Тиранія и софистика образуют ужасное сочетаніе. И тогда Платон открывает некий аспект политического зла, отличного от могущества, но тесно связанного с ним, это — «лицемеріе» как искусство вызывать убежденность, не опираясь при этом на истину; следовательно, необходимо выявить связь между политическим и не-истинным. Далее, если исходить из того, что слово — это среда, элемент человечности, «логос», делающий человека подобным другим людям и создающий условія для общенія, то ложь, лицемеріе, не-истинное — это разновидности зла преимущественно политического характера, разрушающіе основы человеческого бытія, а именно — слово, речь, разум.

 

В этом заключается суть двоякого размышленія по поводу гордыни могущества и не-истины, разоблачающего то зло, которое свойственно политике.

 

И с этим двояким размышленіем мы сталкиваемся в двух известных работах по политической философіи: «Государь» Макиавелли и «Государство и революція» Ленина, — и это свидетельствует о том, что проблема власти неизменно присутствует в философіи, невзирая на многообразіе сменяющих друг друга политических режимов, развитіе техники и многообразіе экономических и социальных условий. Вопрос

 

300

 

о власти — ее исполненіи, завоеваніи, защите и экспансіи — обладает редким постоянством и без труда заставляет верить в неизменность человеческой природы.

 

Много говорилось о зле в «макиавеллизме»; однако если подойти серьезно к работе «Государь», как того и требовал ее автор, то окажется, что не так-то просто обойти поставленную им специфическую проблему — вопрос об установленіи новой власти и нового государства. Книга «Государь» является выраженіем неумолимой логики политического действія; это логика средств, чисто техническая задача достиженія и удержанія власти; эта техника полностью зависит от центрального отношенія политической жизни: «друг—враг»; враг может быть как внешним, так и внутренним, например, народ, дворянство, армія или советник и любой друг в свою очередь может стать врагом, и наоборот; эта техника сохраненія власти работает в широком диапазоне возможностей: от силы оружія до чувства страха, благодарности, жажды мести, верности. Государь, знающий механизмы власти, ее безпредельности, широкий диапазон рискованных интриг, будет вести себя как стратег и как психолог, как лев и как лис. В этом отношеніи Макиавелли затронул суть проблемы политического насилія, поскольку он обсуждает не проблему неправдоподобного насилія и самоуправства, а проблему расчетливого и ограниченного насилія, мера которого определяется планом установленія государственности на длительный срок. Можно с полной уверенностью сказать, что посредством такого расчета насиліе, содействующее утверждению государственности, санкціонируется утвержденным законодательством, тем не менее само это утвержденное "законодательство, сама республика изначально несет на себе следы успешно утвердившегося насилія. Таким путем формируются націи, власть, политическіе режимы; факт их насильственного происхожденія скрывается, оправдывается новым законодательством, которое они в свою очередь установили, но это новое законодательство несет в себе нечто случайное, чисто историческое, связанное с ее насильственным происхожденіем.

 

Таким образом, Макиавелли выявил взаимосвязь между политикой и насиліем; в этом проявляются его честность и правдивость.

 

Несколько веков спустя Маркс и Ленин вновь обращаются к теме, которую можно назвать платоновской,— проблеме «заблуждающегося сознанія» («conscience mensongère»). На са-

 

301

 

мом деле, как мне кажется, наибольший интерес в марксистской критике гегелевского ученія о политике и государстве представляет не то, что марксизм дает объясненіе государству через отношеніе классов, следовательно, посредством сведенія политического зла к социально-экономическому, а то, что марксизм трактует это зло как специфическое свойство политики; я даже думаю, что то страшное несчастье, которое постигло все дело марксизма-ленинизма и повліяло на политическіе режимы, рожденные на основе марксизма, явилось результатом сведенія политического зла к экономическому; отсюда проистекает иллюзія о том, что общество, освободившееся от противоречий, свойственных буржуазному обществу, автоматически освобождается от политического отчужденія. Итак, наиболее важный аспект критики, предпринятой Марксом i, это утвержденіе, что государство не является и не может быть тем, на что оно претендует. На что же оно претендует? Если прав Гегель, то государство — это согласіе, устанавливающееся за пределами индивидуальных интересов, которые невозможно примирить на уровне того, что Гегель называл гражданским обществом, а мы бы назвали социально-экономической плоскостью. Разобщенный мир частных отношений поддается регулированию и раціонализированию с помощью высшей инстанціи — государства. Государство — это арбитр, а значит, и разум. И каждый из нас реализует свою свободу в качестве права благодаря государству. Я свободен именно в политическом отношеніи. И именно в этом смысле Гегель говорит о репрезентативности государства: оно существует в качестве представленія, и человек представляет себя в нем. Важнейший аспект предпринятой Марксом критики — это развенчаніе иллюзіи, сопутствующей данному притязанию государства; государство не является подлинным миром человека, оно — другой мир, ирреальный мир; оно способно разрешать противоречія лишь на уровне фиктивного права, которое в свою очередь находится в противоречіи с реальными отношеніями, существующими между людьми.

 

Именно отталкиваясь от этой фундаментальной лжи, от этого несоответствія притязаний и реальности, Маркс приступает к проблеме насилія. Поскольку суверенитет является твореніем не людей в их конкретной реальности, а иного, вообра-

 

1 См. J.Y. Calvez «La Pensée de Karl Marx», глава о политическом отчужденіи.

 

302

 

жаемого мира, то он нуждается в поддержке со стороны реального, конкретного, эмпирического суверена. Идеализм права способен утвердиться в исторіи лишь при поддержке реализма самовластія государя. Такова сфера политики, разрывающейся между идеалом суверенитета и реальностью власти, между суверенитетом и сувереном, между конституціей и исполнительной властью, в частности полиціей. Не столь важно, что Маркс был знаком лишь с конституціонной монархіей; разделеніе функций конституціи и монарха, расхожденіе между правом и произволом является внутренним противоречіем всякой политической власти. Это присуще и Республике. Вспомните, как год назад нас лишили права голоса путем ловкого политического маневра, фактически направившего власть против суверенитета избирателей; суверен постоянно пытается узурпировать суверенитет; в этом заключается суть политического зла. Государство не может существовать без правительства, административной системы, полиціи; любые политическіе режимы, любые формы конституціонного устройства несвободны от феномена политического отчужденія; политическому обществу свойственны как внешнее противоречіе между идеальной сферой правовых отношений и реальной сферой социальных отношений, так и внутреннее противоречіе между суверенитетом и сувереном, между конституціонным порядком и властью или, по меньшей мере,— полиціей. Мы мечтаем о государстве, которому удалось бы разрешить радикальное противоречіе между универсальностью, к которой стремится государство, и индивидуализмом и произволом, неотделимыми от него в действительности; зло заключается в том, что эта мечта неосуществима.

 

К сожалению, Маркс не осознавал автономного характера этого противоречія; он просто считал его надстроечным явленіем, то есть он рассматривал данное противоречіе в плане надстройки, как результат внутренних противоречий капиталистического общества, в конечном счете классового противостоянія; и тогда получается, что государство есть лишь инструмент насилія в руках господствующего класса; хотя, вероятно, в идее государства неизменно присутствует некий замысел, проект преодоленія классового противостоянія, а негативные черты государства являются издержками этого великого замысла. Поскольку таким образом в государстве видят средство угнетенія, находящееся в руках господствующего класса, то иллюзія того, что государство — это воплоще-

 

303

 

ніе всеобщего согласія, представляет собой лишь частный случай этого типичного порока буржуазного общества, неспособного преодолеть собственное несовершенство или разрешить раздирающіе его противоречія и поэтому прибегающего к мечте о правовом состояніи.

 

Я считаю, что следует, вопреки Марксу и Ленину, отстаивать утвержденіе, согласно которому политическое отчужденіе несводимо к иным элементам и составляет основу человеческого бытія, и в этом смысле политическое бытіе предполагает раскол между абстрактной жизнью гражданина и конкретной жизнью работника и семьянина. Я также считаю, что нужно сохранить те положительные моменты марксистской критики власти, которые объединяют ее с критикой, предпринятой Макиавелли и Платоном, а также с библейской концепціей власти.

 

В качестве иллюстраціи приведу доклад Хрущева; показательно, что критика, которой он подверг сталинизм, имеет смысл лишь в том случае, если политическое отчужденіе носит автономный характер и несводимо к экономическому отчуждению. Иначе как можно было бы критиковать Сталина и одновременно отстаивать принципы социалистической экономики и советского строя. Доклад Хрущева был бы невозможен без критики власти и ее пороков. Но поскольку марксизм не уделяет вниманія проблеме автономного характера власти, марксистская критика ограничивается рассмотреніем малозначительных деталей и морализаторством. Тольятти зашел слишком далеко, когда однажды заявил, что доклад Хрущева не удовлетворяет его, потому что в нем нет ответа на вопрос о том, каким образом феномен Сталина оказался возможным при социалистическом строе. Ответить на этот вопрос было невозможно, поскольку для этого пришлось бы подвергнуть критике социалистическую власть, что не было сделано и что, вероятно, вообще невозможно сделать в рамках марксизма, хотя бы потому, что марксизм сводит все виды отчужденія к экономическому и социальному отчуждению.

 

Мне бы хотелось внести полную определенность по поводу того, что тема политического зла, которую мы только что рассмотрели, никоим образом не ведет к политическому «пессимизму» и не оправдывает политической «пассивности». К тому же слова «пессимизм» и «оптимизм» неуместны в философском анализе; пессимизм и оптимизм свидетельствуют о настроеніи и относятся к учению о характере, то есть в дан-

 

304

 

ном случае они абсолютно безполезны. Тем не менее ясное виденіе зла, присущего власти, является необходимым условіем целостного размышленія о политическом; и это размышленіе демонстрирует, что политика является источником величайшего зла по той причине, что она представляет собой чрезвычайно существенную область человеческого бытія. Мера политического зла соответствует масштабам политического бытія человека; рассужденіе, сопоставляющее политическое зло с радикальным злом, максимально приближающее политическое зло к радикальному злу, следует немедленно дополнить рассужденіем о радикальном значеніи политики. Любая попытка порицать политику как нечто порочное, сама по себе является ложью и клеветой, игнорирующей необходимость рассматривать данные проблемы в контексте деятельности человека как существа политического. При этом размышленіе о политическом зле не отменяет, а, напротив, предполагает анализ политического в качестве пребывающей в действительности человеческой раціональности.

 

Политическое зло столь серьезно именно потому, что оно является злом человеческой раціональности, специфическим злом специфического человеческого величія.

 

Марксистская критика государства, в частности, не отказывается от анализа суверенитета, предпринимаемого от Руссо до Гегеля, но при условіи, что данный анализ будет истинным. Если истина не содержится в общественной воле (Руссо), если не существует телеологіи исторіи, к которой человечество движется через «несоциализируемую социальность» посредством «хитрости разума», представляющей собой политическую раціональность (Кант), если государство не является «выраженіем» человечности человека, тогда политическое зло не столь серьезно. Поскольку государство — это реальное воплощеніе раціональности исторіи, победы над страстями отдельного человека, над гражданскими и классовыми интересами, оно — наиболее яркий показатель человеческого величія, крайне уязвимый и подверженный злу.

 

Политическое «зло» — это, собственно говоря, безуміе величія, то есть безуміе того, что велико, это — Величіе и виновность власти!

 

Следовательно, уклоняясь от политики, человек с неизбежностью утрачивает свою человеческую сущность. Исторія и политика ставят человека лицом к лицу с его собственным величіем и собственной виновностью.

 

305

 

Но почему ясное виденіе политического зла сопровождается политической «пассивностью»? Скорее данное размышленіе ведет к политической бдительности. Именно в данном пункте мы, завершая очередной этап нашего размышленія, обратимся к современности и перейдем от критики к практике.

III. ПРОБЛЕМА ВЛАСТИ ПРИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМ СТРОЕ

 

Если наш анализ парадокса власти соответствует действительности, если государство одновременно в большей степени раціонально и в большей степени подвержено вліянию страстей по сравнению с индивидом, то тогда центральной проблемой демократіи является задача контроля над государством со стороны граждан. Проблему контроля над государством, так же как и проблему раціональности государства, нельзя сводить лишь к исторіи социально-экономических отношений, а присущую государству порочность объяснять исключительно исходя из наличія классовых противоречий. Проблема контроля над государством состоит в следующем: необходимо выработать механизмы институціонального характера, делающіе возможным исполненіе функций власти и невозможным злоупотребленіе властью. Понятіе «контроль» непосредственно проистекает из основного парадокса политического бытія человека; оно выражает практическое разрешеніе данного парадокса; предполагается, что в конечном счете государство должно быть, но оно не должно обладать абсолютной властью; предполагается, что государство управляет, организует и принимает решенія для того, чтобы человек мог существовать в качестве существа политического; и при этом предполагается, что тиранія становится невозможной.

 

Правильно сформулировать проблему политического контроля способна только та политическая философія, которая осознала специфику политики — специфику ее функціонированія и специфику присущего ей зла.

 

Вот почему, как мне представляется, сведеніе политического отчужденія к экономическому является слабой стороной марксистской политической мысли. В результате подобная трактовка политического отчужденія привела марксизм-ленинизм к подмене проблемы контроля над государством иной проблемой — отмиранія государства. Такая подмена, как мне кажется, чревата губительными последствіями, по-

 

306

 

скольку задача устраненія присущего государству зла перенесена в неопределенное будущее, тогда как истинная практическая задача политики — это ограниченіе зла в настоящем; этика ограниченія насилія заменяется эсхатологіей невиновности, и одновременно тезис об отмираніи государства в будущем служит прикрытіем и оправданіем террора; этот пагубный парадокс приводит к тому, что тезис о временном характере государства становится веским аргументом в пользу увековечиванія диктатуры пролетариата, прокладывающим дорогу тоталитаризму.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина