Рикёр П - История и истина - страница 23

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

В итоге можно сделать вывод о том, что в мире складывается универсальный стиль жизни; этот стиль жизни проявляется в неизбежной стандартизаціи жилья, манеры одеваться (весь мир носит одинаковые пиджаки); этот феномен объясняется тем, что техника раціонализирует все области жизни. Речь идет

 

320

 

321

 

не только о производстве, но и о транспорте, связи, потребленіи, досуге, информаціи; можно даже говорить о технике элементарной культуры, а точнее — о технике культуры потребленія; так складывается культура потребленія всемирного характера, способствующая развитию универсального образа жизни.

 

Теперь поговорим о значеніи мировой цивилизаціи. Оно по существу своему двойственно, имеет два смысла, что порождает проблему, над которой мы будем сейчас размышлять. Можно сказать, что, с одной стороны, всемирная цивилизація свидетельствует о подлинном прогрессе человечества; но следует еще точнее определить данное понятіе. Прогресс имеет место, если выполняются два условія: с одной стороны, идет процесс накопленія, с другой стороны, — процесс усовершенствованія. Первый в большей степени очевиден, хотя его границы не вполне определены. Я бы охотно сказал, что прогресс происходит повсюду, где можно обнаружить рост оснащенности, о чем мы только что говорили. Однако слово «оснащенность» нужно трактовать предельно широко, включая сюда одновременно и собственно технический аспект орудий производства и механизмов; все, что служит целям науки, политики, экономики и даже повседневной жизни и досуга, в этом смысле относится к порядку оснащенности.

 

Преобразованіе одних средств в другіе создает феномен накопленія и кроме того является источником развитія человеческой исторіи; разумеется, есть и другіе причины, благодаря которым осуществляется человеческая исторія; однако необратимость человеческой исторіи в значительной мере объясняется тем, что человек трудится, стремясь обезпечить свою оснащенность; в этой сфере ничто не утрачивается, и все накапливается; именно в этом и заключается суть данного феномена. Этот феномен можно обнаружить и в сферах внешне довольно далеких от чисто технической деятельности. Таким образом в результате серіи неудачного опыта и политических провалов человечество в целом вырабатывает такой опыт, благодаря которому оказывается возможным рост его оснащенности. Вполне вероятно, например, что некоторые методики планированія, обернувшіеся жестокими последствіями для крестьянства, позволят в иных условіях избежать подобных ошибок, если, в частности, при составленіи плана пойти по разумному пути. Отсюда проистекает феномен совершенствованія средств и экономіи, являющийся одним из наиболее удивительных факторов прогресса.

 

Тем не менее прогресс нельзя квалифицировать лишь как накопленіе. Необходимо, чтобы развитіе соединяло в себе все лучшіе достиженія, имеющіе место в различных отраслях деятельности. И мне кажется, что такого рода универсализація сама по себе является благом; осознаніе того, что человечество едино, само по себе является позитивным результатом; можно сказать, что следствіем всех этих феноменов является своего рода признаніе человека человеком; умноженіе межличностных связей ведет к все большей и большей сплоченности человечества, все большей и большей взаимозависимости, объединению всех наций, всех социальных групп в общее целое, совершенствующее собственный опыт. Можно даже сказать, что ядерная опасность заставляет нас еще больше считаться с единством человеческого рода, потому что впервые заставляет нас осознать опасность, которая грозит всему человечеству в глобальных масштабах.

 

С другой стороны, универсальная цивилизація является благом, потому что позволяет огромному числу людей получить доступ к элементарным жизненным благам; никакая критика техники не сможет подорвать абсолютно позитивного значенія факта избавленія от нужды и доступности основных жизненных благ для большинства населенія; до последнего времени человечество в определенном смысле существовало, будучи представлено лишь несколькими цивилизаціями, находившимися в привилегированном положеніи, либо несколькими элитарными группами людей; впервые элементарные жизненные блага становятся доступными для основной массы населенія: в Европе — в последніе два столетія, в Азіи, Африке и Южной Америке — начиная со второй половины XX века.

 

Всемирная цивилизація является благом и оттого, что изменяется положеніе человечества в целом по отношению к его собственной исторіи; человечество пережило страшную судьбу; это относится по крайней мере к большей половине человечества. А доступ большинства людей к определенным ценностям, обезпечивающим соблюденіе их свободы и достоинства,— явленіе абсолютно необратимое, и его следует считать безусловным благом. Мы видим, что множество людей, которые раньше были безсловесны и подавлены, выходят на миро-

 

322

 

вую арену; можно сказать, что растет число людей, способных сознательно творить свою собственную и всеобщую историю; можно утверждать, что для большинства людей действительно открылась возможность участвовать в созиданіи исторіи.

 

И, наконец, я вовсе не питаю презренія к тому, что выше назвал культурой потребленія, к которой в той или иной степени все мы причастны. Очевидно, что в наши дни все большее число людей получает доступ к достиженіям элементарной культуры и здесь наиболее заметные показатели — это борьба с неграмотностью, расширеніе используемых средств, рост базовой культуры. Ведь всего несколько десятилетий назад лишь небольшая часть человечества умела читать, а сегодня мы можем высказать предположеніе, что уже через несколько десятков лет подавляющее большинство людей пріобщится к началам элементарной культуры. Я считаю, что это — благо.

 

Но, с другой стороны, нужно четко осознавать, что развитіе человечества носит противоречивый характер. Одновременно с повышеніем жизненного и культурного уровня человечества процесс универсализаціи сопровождается едва ощутимым разрушеніем, разрушеніем не только традиціонных культур, что, возможно, не является непоправимым злом, но и распадом того, что я условно назову, прежде чем перейду к более детальному разъяснению, творческим ядром великих цивилизаций, великих культур; исходя из этого ядра, мы истолковываем жизнь, и я предварительно назову его этическим и мифологическим ядром человечества. Именно это является источником конфликта; мы хорошо понимаем, что формированіе единой всемирной цивилизаціи одновременно сопровождается своеобразным истощеніем или размываніем основ культуры, благодаря которым развивались великіе цивилизаціи прошлого. Эта опасность, вместе с другими угрожающими последствіями заключается в распространеніи на наших глазах низкопробной культуры, сопутствующей тому, что я выше назвал элементарной культурой. Мир наводняется слабыми фильмами, уродливыми механизмами, ужасными сооруженіями из алюминія и пластика, под воздействіем пропаганды извращается речь и т. п....; все это происходит таким образом, как если бы человечество, преобладающая часть которого получила доступ к базовым достиженіям культуры, застряло бы на уровне субкультуры. Так мы столкнулись с критической для человечества проблемой, связанной с суб-развитіем. Необходимо ли для того, чтобы вступить на путь обновленія, вы-

 

323

 

бросить за борт наследіе прошлой культуры, давшей жизнь народу? Очень часто эту проблему формулируют в форме дилеммы или порочного круга; на самом деле, борьбу с колониализмом, как и борьбу за независимость, можно вести, лишь отстаивая собственную національную самобытность; эта борьба вызвана не только экономической эксплуатаціей, но и более глубокой причиной — подавленіем національной самобытности, к которому ведет эпоха колониализма. А значит сначала нужно вновь обрести глубокую національную самобытность, снова укоренить ее в прошлом, чтобы она питала требованіе національной независимости. Отсюда проистекает парадокс: с одной стороны, нужно вновь укорениться в собственном прошлом, возродить душу націи и культивировать это требованіе перед лицом колониальной идентичности. Но одновременно для того, чтобы идти в ногу с современной цивилизаціей, нужно пріобщиться к научной, политической и технической раціональности, что очень часто требует по существу полного отказа от своего культурного наследія. На самом деле, ни одна культура не способна выстоять перед натиском мировой цивилизаціи и приспособиться к ней. Возникает парадокс: возможно ли одновременно и пойти по пути модернизаціи, и вернуться к истокам собственной культуры? Каким образом и оживить застывшую в своем развитіи древнюю культуру, и вступить в эру универсальной цивилизаціи? Как я уже говорил вначале, индустриально развитые націи, которые уже давно обрели политическою независимость, также сталкивались с этим парадоксом старого и нового в политике. В действительности для европейской культуры противостояніе различных культурных традиций пріобретает иной, абсолютно новый, смысл и является серьезным испытаніем. Положеніе о том, что универсальная цивилизація на протяженіи длительного времени формировалась, опираясь на европейскіе истоки, содержит в себе иллюзию того, что европейская культура изначально фактически и по праву носила универсальный характер. То, что европейская цивилизація опережала другіе цивилизаціи, воспринималось как практическое подтвержденіе данного постулата; и более того, считалось, что столкновеніе различных культурных традиций было результатом этого выдвиженія европейской цивилизаціи и вообще — продуктом европейской науки. Ведь разве не в Европе были разработаны в строго научной форме исторія, географія, этнографія, соціологія? Но такое столкновеніе

 

324

 

с другими культурными традиціями явилось также и для европейской культуры значительным испытаніем, всех последствий которого мы до сих пор не осознали.

 

Нелегко одновременно и сохранить собственную специфику и быть лояльным по отношению к другим культурам; научный нейтралитет или увлеченіе иными далекими цивилизаціями, даже если это — тоска по ушедшему прошлому или мечта о безгрешной молодости, вызывающіе интерес к экзотическим культурам, — все это не проходит безследно; равнодушіе и безразличіе к собственному прошлому и даже негативное отношеніе к себе способны усилить эту оріентированность во вне, выдать природу этой едва уловимой угрожающей нам опасности. Когда мы узнаем, что существует не одна культура, а множество культур, мы признаем, что приходит конец воображаемой или реальной культурной монополіи, в результате наше открытіе может обернуться против нас; внезапно оказывается возможным, что существуют лишь другіе, что мы сами — это кто-то другой среди других, цель и смысл исчезли, можно путешествовать по цивилизаціям как по руинам и развалинам; все человечество превращается в нечто подобное музею: куда пойти в эти выходные, посетить развалины Ангкора или прогуляться по Тиволи в Копенгагене? Можно представить себе, что в скором времени какіе-то относительно преуспевшіе люди смогут безконечно менять место жительства и переживут нечто подобное смерти, похожей на нескончаемое движеніе без цели. В этой высшей точке тріумф универсально идентичной и интегрально обезличенной культуры потребленія соответствовали бы нулевому уровню созидающей культуры; это стало бы распространеніем скептицизма в планетарном масштабе, абсолютным нигилизмом в ситуаціи тріумфа жизненных благ. Нужно признать, что такой финал в силу своей вероятности по меньшей мере равнозначен атомной катастрофе, а может быть, и более реален, чем она.

 

Это полное контрастов размышленіе побуждает задать следующіе вопросы.

 

1 ) Что образует творческое ядро цивилизаціи?

 

2) При каких условіях может проходить это творчество?

 

3) Каким образом происходит встреча различных культур?

 

325

 

Первый вопрос дает мне возможность проанализировать то, что я предварительно назвал этико-мифологическим ядром культуры. Не так просто понять, что имеют ввиду, когда определяют культуру как совокупность ценностей или, если угодно,— совокупность ценностных представлений; мы поспешно пошли по пути поиска смысла на чрезмерно раціональном или слишком рефлексивном уровне, например, в сфере литературы, научной мысли или, имея ввиду европейскую традицию,— философіи. Эти ценности принадлежат создающему их народу, и искать их следует на гораздо более обыденном уровне. Когда философ создает мораль, он выполняет рефлексивную работу; собственно говоря, он не творит мораль, а осмысливает мораль, спонтанно живущую в народе. Ценности, о которых здесь идет речь, заключены в жизненных убежденіях конкретных людей, это они образуют моральную систему и не могут быть оспорены обладающими вліяніем и ответственностью лицами. Среди этих жизненных убеждений нас особенно интересует все то, что связано с традиціей, измененіями, поведеніем по отношению к согражданам и иностранцам, в частности с использованіем наличной оснащенности. На самом деле, как мы уже отметили, оснащенность — это совокупность имеющихся средств; следовательно, оснащенность можно противопоставить ценностям в той мере, в какой ценности представляют собой совокупность целей. На самом деле, именно благодаря ценностным убежденіям в конечном счете определяют смысл самой оснащенности; Леви-Строс в книге «Унылые тропики» анализирует поведеніе одной этнической группы, которая столкнувшись с неумолимым натиском цивилизаціонной оснащенности не может приспособиться к данным условіям не по причине своей неполноценности в буквальном смысле слова, а потому, что для этих людей вследствіе присущего им фундаментального виденія времени, пространства и межчеловеческих отношений, производительный труд, жизненные блага, накопленіе средств не имеют ценности; опираясь на свои исходные предпочтенія, они всей силой сопротивляются внедрению этих средств в их образ жизни. И тогда может сложиться впечатленіе, что целые цивилизаціи были изолированы от технических изобретений по причине свойственной им совершенно статичной концепціи времени и исторіи. Не так давно Шуль показал, что греческая концепція времени и исторіи, не содержавшая позитивной оценки прогресса как такового, сдерживала развитіе техники в Греціи. И даже насыщенность рын-

 

326

 

ка рабов не позволяет дать чисто технического объясненія этому явлению, потому что сам факт обладанія рабами требует определенной оценки. Если человечество не обезпокоено проблемой необходимости заменить труд людей машинами, значит оно не выработало соответствующей ценностной установки: облегчить тяготы человека; данная ценностная установка отсутствовала в совокупности аксіологических пріоритетов, образующих греческую культуру.

 

Итак, если оснащенность деятельности зависит от ценностной оріентаціи, то возникает следующий вопрос: откуда берутся ценности? Я думаю, их нужно искать на различных уровнях цивилизаціи; я только что упомянул о творческом ядре цивилизаціи именно для того, чтобы посредством этой аллюзіи указать на многообразіе следующих друг за другом наслоений, которые необходимо пройти насквозь, чтобы достигнуть этого ядра: на самом поверхностном уровне находятся ценности народа, воплощенные в житейских нравах и фактической морали; но не они образуют творческий феномен; нравы, как и первичная оснащенность, — это выраженіе инертности; народ продолжает свое существованіе на основе сложившихся традиций. На более глубоком уровне эти ценности проявляют себя в традиціонных установленіях; однако сами эти установленія представляют собой лишь отраженіе образа мышленія, воли, чувств отдельной группы людей в определенный исторический період. Установленія — это всегда некий абстрактный знак, требующий истолкованія. Мне кажется, если мы стремимся достигнуть ядра культуры, следует докопаться до этого слоя образов и символов, которые дают представленіе о базисе'народа. В данном случае я вкладываю в понятія образа и символа тот смысл, который подразумевает психоанализ; в самом деле, их значеніе не сводится к непосредственному описанию того, что они обозначают; в этом отношеніи интуиціи симпатіи и сердца обманчивы; они нуждаются в подлинном истолкованіи, методической интерпретаціи. Любые феномены, поддающіеся прямому и непосредственному описанию, выступают в ходе психоанализа как симптомы или грезы. Точно также необходимо было бы довести исследованіе до рассмотренія устоявшихся образов, постоянных грез, образующих фундамент культуры народа и питающих его спонтанные мненія и простейшіе реакціи в житейских ситуаціях; из образов и символов слагается то, что можно было бы назвать ожившей грезой той или иной истори-

 

327

 

ческой группы. Именно в этом смысле я говорю об этико-ми-фологическом ядре, образующем культурное основаніе народа. Можно подумать, что именно в структуре этих подсознательных или неосознанных явлений заключается загадка разнообразія человечества. В самом деле странно, что существуют разнообразные культуры и человечество отнюдь не едино. Уже простой факт существованія различных языков вызывает смущеніе и, как представляется, свидетельствует о том, что даже на самых отдаленных уровнях исторического развитія, досягаемых для исследованія, можно обнаружить связанные и завершенные историческіе формированія, сложившіеся культурные целостности. На первый взгляд складывается впечатленіе, что человек есть нечто иное, чем человек; состояніе распада языков — наиболее отчетливый признак первобытной разобщенности. Вот что удивляет: человечество конституировалось вовсе не по единому образу культуры, оно — результат «заимствованія» различных связанных и завершенных исторических формирований; определенных, культур. Судьба человечества — такова, что в ней возможны перемещенія в иную обстановку.

 

Тем не менее это поле образов и символов еще не составляет самую суть феномена творчества, оно является лишь его ближайшим окруженіем.

 

В отличіе от оснащенности, которая сохраняется, консервируется, накопляется, культурная традиція живет лишь благодаря тому, что сама себя непрерывно переустраивает. Здесь мы сталкиваемся с одной из самых неразрешимых загадок, в отношеніи которой возможно лишь отметить особый временной стиль, противоположный процессу накапливанія оснащенности. Человечество совершает движеніе во времени двояким образом: цивилизація в определенном смысле олицетворяет развитіе во времени в направленіи накопленія и прогресса; в основе же развитія культуры народа лежит закон постоянства и творчества; если культура не подвержена обновлению и творческому преобразованию, она умирает; необходимо появленіе писателей, мыслителей, мудрецов, духовных наставников, придающих новый импульс развитию культуры и вдохновляющих на поиск и безпредельный риск. Творчество абсолютно не подвластно прогнозированию, планированию, указаніям партіи или государства. Художник — если рассматривать его в качестве выразителя культурного творчества народа — представляет собой народ лишь тогда, когда не ставит перед собой

 

328

 

такую цель и если ничто ему не навязывается. Потому что если бы было возможно что либо предписать художнику, то это означало бы, что то, что он намерен высказать, уже было сказано языком житейской прозы, техники, политика; в этом случае деятельность художника не была бы творческой. То, что художник и в самом деле взаимодействует с пространством фундаментальных представлений, лежащих в основе культуры его народа, выяснится позднее; рожденіе нового творенія позволяет судить о том, в каком направленіи развивалась культура данного и народа. Однако мы не способны предвидеть творческий процесс — ведь появленіе великих художественных творений всегда начинается со скандала: сперва должны быть опровергнуты ложные представленія народа, мненія о себе самом; закон скандала отвечает закону «ложного сознанія»; скандалы необходимы. Народ всегда стремится создать выгодное представленіе о себе самом — благопріятное представленіе, если можно так выразиться. И вот художник опровергает эту иллюзию и противопоставляет тенденціи формированія благопріятного представленія у народа о себе и о своем окруженіи собственное виденіе в атмосфере одиночества, непониманія, несогласія; он имеет шанс создать нечто такое, что в начале шокирует, воспринимается как заблужденіе, но впоследствіи будет расцениваться как выраженіе подлинной сути данного народа. Таков трагический закон творчества культуры, диаметрально противоположный закону созданія цивилизаціи путем постоянного накопленія орудий.

 

И тогда возникает второй вопрос: при каких условіях возможно продолженіе культурного творчества народа? К этому роковому вопросу подводит научное, техническое, правовое, экономическое развитіе универсальной цивилизаціи в целом. Потому что если и верно то, что все традиціонные культуры подвержены давлению и распаду под натиском этой цивилизаціи, то ясно и то, что они обладают неодинаковой способностью к сопротивлению или поглощению. Существует опасность того, что не всякая культура совместима с мировой цивилизаціей, являющейся результатом развитія науки и техники. Мне кажется, можно выделить ряд условий sine qua поп. Выжить и возродиться может лишь культура, способная принять научную раціональность; «воссоединиться» с собственной эпохой может лишь вера, призывающая к пониманию способности мышленія. Я бы даже сказал, что лишь та вера, которая предпочитает десакрализацию природы и сакрализацию человека,

 

329

 

способна примириться с эксплуатаціей природы в технических целях; лишь та вера, которая придает ценность времени, переменам, которая отводит человеку ведущую роль в мире, исторіи и творчестве его собственной жизни, оказывается способной к выживанию и продолжению. Иначе верность была бы всего лишь фольклорной декораціей. Сложность в том, что следует не просто повторять прошлое, но укорениться в нем для того, чтобы непрерывно творить, новое.

 

Итак, остается третий вопрос, каким образом возможна встреча различных культур, иными словами, каким образом возможно сосуществованіе культур, не ведущее к их гибели? Если исходить из предшествующих рассуждений, то получается, что межкультурная коммуникація невозможна; и тем не менее чуждость между людьми никогда не является абсолютной. То, что один человек чужд другому человеку, также верно, как и то, что люди неизменно подобны друг другу. Когда мы попадаем в совершенно чуждую нам страну, как это случилось со мной несколько лет назад, когда я побывал в Китае, то несмотря на ощущеніе значительного различія образа жизни, мы никогда не утрачиваем чувства принадлежности к единому человеческому роду; однако это чувство остается неявным, если не возвести его в ранг принципа сознательного утвержденія человеческой идентичности. Именно этот обоснованный принцип был некогда сформулирован одним египтологом когда, обнаружив непонятные знаки, он заявил, что в сущности, если эти знаки оставлены человеком, то их возможно и должно перевести. Разумеется, не все можно передать в результате перевода, но что-то всегда возможно передать. Не существует оснований и возможности для того, чтобы какая-либо лингвистическая система не подлежала переводу. Верить в то, что до определенного предела перевод возможен, значит утверждать, что представитель иной культуры такой же человек, как и мы, одним словом — что коммуникація возможна. Все то, что было сказано выше о языковой среде-знаках, относится также к ценностям, фундаментальным образам создающим основу культуры народа. И я верю, что возможно понять другого посредством симпатіи и воображенія, так же как я способен понять литературный или сценический персонаж или верного друга, отличающегося от меня; более того, я могу понять, не повторяя, представить, не переживая, войти в положеніе другого, оставаясь самим собой. Быть человеком означает быть способным переместиться в иной центр перспективы.

 

330

 

И тогда встает вопрос о доверіи: что происходит с моими собственными ценностями, когда я пытаюсь понять ценности других на родов? Пониманіе — рискованное предпріятіе, в результате которого все культурное наследіе подвергается опасности утратить определенность в хаосе синкретизма. И все-таки, как мне кажется, мы сформулировали исходные элементы предварительного и схематичного ответа: только живая культура, одновременно и сохраняющая связь с собственными истоками и обладающая творческим потенциалом в области искусства, литературы, философіи, духовности, способна выдержать столкновеніе с другими культурами и не просто выдержать, но и придать смысл такому столкновению. Поскольку такая встреча культур означает столкновеніе различных творческих импульсов, стремлений, она сама по себе является творческой. Я думаю, что одно творчество созвучно другому творчеству, но они никогда не совпадают. Именно так я понимаю замечательную теорему Спинозы: «Чем больше познаем мы единичные вещи, тем больше мы познаем Бога» (Спиноза Б. Этика, ч. V, теорема 24. — О. М.). Именно когда мы достигаем основ единичности, мы осознаем, что всякая единичная вещь определенным образом сходна с любой другой вещью и специфику этого сходства невозможно выразить словами, описать дискурсивным способом. Я убежден, что между исламским миром, вновь приходящим в движеніе, индуистским миром, древніе медитаціи которого породили новую историю, и нашей цивилизаціей, нашей европейской культурой существует особая близость, которая присуща всем творческим личностям. Я думаю, именно поэтому приходит конец скептицизму. Для Европейца, в частности, проблема заключается не в том, чтобы примкнуть к некой непонятной вере, которую мог бы принять каждый; Хайдеггер сформулировал эту проблему так: «Нам следует обратиться к собственным истокам», то есть нам следует вернуться к нашим греческим, іудейским, христианским истокам, чтобы стать полноценными участниками глобального диалога культур; чтобы иметь перед собой «другого», отличного от «я», необходимо, чтобы существовало само «я».

 

Следовательно необоснованный синкретизм лишь уводит нас слишком далеко от решенія данной проблемы. В недрах синкретизма присутствуют элементы упадка, в них не содержится ничего творческого; это — обыкновенные историческіе отходы. Синкретизму нужно противопоставить коммуни-

 

331

 

кацию — напряженное соотношеніе, при котором «я» поочередно то утверждает себя, опираясь на собственные истоки, то раскрывается через представленіе другого, живущего в иной цивилизаціи. Человеческая истина рождается лишь там, где цивилизаціи взаимодействуют на основе того, что есть в них наиболее жизненного и творческого. Человеческая исторія превратится в широкое поле объясненія, где каждая цивилизація будет развивать свое виденіе мира, взаимодействуя со всеми другими цивилизаціями. Пока этот процесс только намечается. Вероятно, это станет глобальной задачей будущих поколений. Мы ничего не можем сказать о том, что станет с нашей цивилизаціей, когда она действительно встретится с другими цивилизаціями без потрясений, вызванных завоеваніем и подчиненіем. И надо признаться откровенно, что подобные встречи до сих пор не проходили в форме подлинного диалога. Вот почему мы пребываем в своего рода переходном состояніи, междуцарствіи, где больше не можем принимать догматизм единой истины, но еще не способны преодолеть захлестнувшего нас скептицизма. Мы находимся на распутье, на стадіи заката догматизма, на пороге подлинного диалога. Существующіе концепціи философіи исторіи разрабатывались с позиций какого-либо одного из цивилизаціон-ных циклов; вот почему мы не имеем средств, позволяющих рассуждать о сосуществованіи разнообразных цивилизаций, мы не имеем философіи исторіи для разрешенія проблем сосуществованія. Следовательно, если мы не видим проблемы, мы не способны представить себе человечество в качестве единого целого, являющегося результатом исторіи тех самых людей, которые начнут эту грандіозную дискуссию.

Экономическое предвиденіе и этический выбор*

 

Мои размышленія и проделанный мной анализ — это труд не экономиста, и не соціолога; они принадлежат философу и, замечу, в более широком смысле — воспитателю. На самом деле я не считаю возможным рассматривать философа как изолированного от мира мыслителя. Философ — это человек, желающий понять свое время и помочь другим людям изменить условія их бытія посредством осмысленія их положенія. Я позволю себе отнести свои размышленія к той же сфере, к которой принадлежит наследіе моего духовного наставника Эмманюэля Мунье.

 

В современной ситуаціи мне бы хотелось направить эту устремленность к ясности на одну из наиболее фундаментальных характеристик нашего общества, а точнее,— постараться понять, что представляет собой индустриальное общество, продолжающее развиваться и пытающееся регулировать свое развитіе путем предвиденія и расчета. Именно в данном смысле я говорю о проспектике (prospective). Мы живем в обществе, прогнозирующем свое будущее и, прогнозируя его, планирующем его различными способами. Моя задача заключается в том, чтобы осознать и продемонстрировать перспективы непосредственного и опосредованного выбора, предоставленного этому обществу. В действительности величайшей ошибкой и в любом случае — наивысшим заблужденіем было бы представлять это развитіе как развитіе своего рода системы, функціонирующей самостоятельно, независимо от индивидов, вопреки их воле и в результате их бездействія, создающей для каждого отдельного индивида некую судьбу. Задача моралиста помочь увидеть возможность выбора, то есть ответственности там, где признавали лишь судьбу. Поступая подобным образом, я не переоцениваю роль философа, или в более широком смысле,— воспитателя; я, напротив, считаю ее ограниченной. Но больше я опасаюсь недооценить эту роль, потому что подобная работа

 

333

 

по объяснению, осознанию является условіем позиціи ответственности.

 

Я собираюсь поэтапно проанализировать два уровня. Сначала я рассмотрю уровень средств, выработанных нашим обществом в поисках высшей раціональности: это, собственно, уровень проспективы (prospectiv) ; данный термин был предложен Гастоном Берже.

 

Далее я перейду к уровню целей, глубинных мотивов, являющихся движущей силой подобного развитія. Это было бы похоже на вопрос: во имя чего осуществляется развитіе, рост благосостоянія? Затем, признав нашу принадлежность к этому развивающемуся обществу с присущими ему предвиденіем и планированіем, мы перейдем от целей общества к более глобальному человеческому проекту. От проспективы к перспективе.

I. ПРОСПЕКТИВА И ВЫБОР

 

Прежде всего попытаемся проникнуть в суть проекта этого общества; воля общества направляется на обезпеченіе планомерного, неуклонного, регулируемого развитія данной системы в экономическом и социальном отношеніи. Каким образом мы вовлечены в этот социальный процесс? Я думаю, что характеристика общества, в котором мы живем, как прогресса раціональности, является неполной; мы действительно являемся свидетелями того, как расширяется область примененіи такого типа раціональности, который первоначально сформировался в математических, физических и біологических науках; сегодня благодаря посредничеству социальных наук этот тип раціональности получает распространеніе в сфере производства благ, вещей, в жизни субъектов и, таким образом, затрагивает развитіе самого общества; именно распространеніе раціональности на сферу экономической и социальной деятельности человека является основой планированія. Но я хотел бы показать, что этот тип раціональности приводит в действіе более фундаментальный фактор — и именно этот аспект в общем представляет интерес для моралиста — фактор выбора.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина