Рикёр П - История и истина - страница 24

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

В предисловіи к V Плану, предлагаемому на рассмотреніе націи, Генеральный комиссар Французского Плана господин Массэ пишет следующее: «Сегодня человек желает быть активным коллективным субъектом собственной судьбы». Как это

 

334

 

понимать? Готовы ли мы к тому, чтобы принять понятіе коллективного выбора? Именно потому, что данное понятіе является для нас новым, мне бы особенно хотелось вначале сделать его предметом нашего рассмотренія. Оно является новым для нас потому, что наше нравственное и философское образованіе позволяет нам понять лишь личный выбор, и мы совершенно не подготовлены к тому, чтобы ввести в наше моральное сознаніе нечто подобное принципу коллективного выбора. У нас даже складывается представленіе об этом понятіи как о чем-то чудовищном. Более того, мы не готовы принять эту новую концепцию общественной морали, потому что наша социальная этика была оріентирована главным образом на проблемы совсем иного характера. Она была в основном оріентирована на проблемы нарушенія порядка; в прошлом и даже еще не так давно то, что называли социальной доктриной или социальной этикой, было направлено прежде всего на предотвращеніе нарушений порядка. Я прекрасно это понимаю! Такая позиція отнюдь не устарела; во многих отношеніях и сейчас в мире существуют колоссальные экономическіе и социальные противоречія; быть может, разрыв между самыми богатыми и самыми бедными увеличился в последніе десятилетія; даже в таких развитых странах как Франція заметно расширился слой «старых бедных» за счет пополненія его «новыми бедными», порождаемыми индустриальным обществом: пожилыми людьми, психически больными, умственно отсталыми детьми, жертвами жестокости и безчеловечности современной жизни и т. п. Эти пороки, быть может, особенно заметны в современной ситуаціи быстрого роста экономики, при которой потребность в специальностях высокой "квалификаціи создает резкое расхожденіе в оплате труда различных категорий работников, сопровождающееся усиленіем несправедливости и социального неравенства, от которых страдает все общество.

 

Несмотря на все эти очевидные факты, значенія которых я не собираюсь пріуменьшать, идея проспективы ставит перед нами совсем иной, и даже в определенном отношеніи имеющий противоположный смысл, вопрос. Старая и одновременно новая проблема бедности содержит в себе современную проблему, порожденную как обществами обезпеченности, так и другими обществами в той мере, в какой они оріентированы на общество обезпеченности. Это не только проблема нарушенія порядка и сопровождающей его реакціи возмущенія; это проблема порядка: порядка, который на наших глазах создается благодаря

 

335

 

текущему и перспективному прогнозированию, принятию ряда решений, так или иначе ограничивающих сферу эволюціи и предлагающих более или менее последовательные проекты возможного и желательного направленія этой эволюціи.

 

Проблема, которую я хотел бы предложить рассмотреть, заслуживает вниманія моралистов и воспитателей. Речь идет о том, чтобы сформулировать и обнародовать идею нашей ответственности даже на уровне проспективы, то есть ввести принцип ответственности во все неизведанные области, в ходе обсужденія узловых вопросов, где выбор этического характера способен повліять на принятіе коллективного решенія. Именно эту совершенно новую моральную модальность нам следует осваивать. Разумеется, это потребует от многих из нас более непосредственного участія в принятіи решенія и, если можно так выразиться, пріучит нас к этому новому типу коллективного выбора. Здесь мы рискуем оказаться во власти идеи, которую считаем вечной или, по крайней мере, основополагающей, которая, вероятно, является временной или, по крайней мере, предварительной,— речь идет об идее свободы, созданной нами по образу экономической конкуренціи. Такая модель характерна для общества либерализма. Эта модель практически никогда не встречается в чистом виде, но благодаря ей у нас формируется образ свободы, по которому мы испытываем своего рода ностальгию: речь идет о свободе руководителей предпріятія, на основе собственной информированности разрабатывающих план оснащенія данного предпріятія; эту модель свободы мы распространяем на все сферы жизни; но мы не замечаем, что эта апологія свободы, присущая эпохе либерализма, содержит внутреннее противоречіе, проявляющееся в непоследовательности современной экономики. Таким образом, наша этика оказывается в состояніи расколах: с одной стороны, мы отстаиваем поле свободной инициативы, не связанной с общественными интересами, с другой стороны, мы протестуем против нарушенія порядка, несправедливости, страданий; мы живем в состояніи двойной морали: индивидуальной и общественной. Мы не замечаем, что именно в обществе без проспективы и планированія свобода проявленія инициативы, задуманная по образцу полного экономического либерализма, сталкивается с неизбежными препятствіями, механизм возникновенія которых непонятен и неподвластен нам. Соответственно следует уточнить наше пониманіе свободы и освоить новые формы выбора, которые становятся возможными в обществе предвиде-

 

336

 

нія и раціональных решений, а не размышлять ностальгически об отживших формах свободы.

 

С этой точки зренія мне бы хотелось призвать задуматься над фундаментальным утвержденіем, согласно которому предвиденіе расширяет возможность выбора. В самом деле, может создаться впечатленіе, что проспектива, предвиденіе и планированіе знаменуют прогресс механизаціи существованія. В действительности как раз наоборот необходимо понять, что чем больше мы расширяем область проявленія инициативы, тем больше увеличивается область нашей ответственности, отвоеванная у стихіи случайностей и безпорядка, тем обширнее становится диапазон альтернативных возможностей; задача воспитателя заключается именно в том, чтобы прояснить этот скрытый смысл нового состоянія человечества. Ломка планированія или по крайней мере ломка регулированія экономики, практикуемого во Франціи, предполагает достаточно сложный характер принятія решений. Решеніе является результатом последовательности противостояний, суждений, выносимых специалистами и технократами, в том или ином ряде случайностей работает особая внутренняя логика. Политическое решеніе венчает эту деятельность как выраженіе всеобщей воли. А порядок его исполненія также представляет целостную последовательность совершаемого на различных уровнях выбора между общественной властью и новым экономическим единеніем. На любой ступени выбора вновь встает вопрос о необходимости пріоритета арбитражного сужденія. И всякий выбор, как это показывает простой анализ целей планированія, имеет в конечном счете моральные аспекты. Когда встает вопрос о пріоритете потребностей, например о том, куда направить средства — на инвестированіе инфраструктуры в сферу потребленія, на поддержку культуры или организацию досуга, не говоря уже о финансированіи ядерного вооруженія,— критеріем выбора является именно человек.

 

К чему мы стремимся в результате? К экономическому могуществу или организаціи досуга, потреблению, творчеству, солидарности? Все эти вопросы несут в себе моральный смысл и возникают потому, что проспектива предполагает устраненіе власти случая. Именно в процессе определенія пріоритетов и вынесеніи арбитражных суждений формируется новый тип свободы и выбора.

 

В свете данной ситуаціи в чем же заключаются задача и ответственность воспитателей, включая научное сообщество,

 

337

 

духовные теченія, религіозные конфессіи? Как мне кажется, мы вступаем в такой період, когда проблема воспитанія перерастает поступательно в проблему отстаиванія собственных прав. Я опять-таки не отрицаю наличія источников, несправедливости и нищеты, требующих нашего активного вмешательства. Однако, оріентируясь на сформулированную нами сейчас проблему, я утверждаю, что мы приближаемся к осознанию масштабов новой задачи воспитанія, связанной с новыми возможностями выбора.

 

Я выделю три аспекта этой задачи воспитанія.

 

В первую очередь — необходимость осознанія данной проблемы. Как мы уже подчеркнули, цели, возможности, этическіе аспекты выбора отнюдь не очевидны и даже наоборот — совершенно непонятны. Задача воспитателей — всякий раз задавать вопросы: Какого человека мы создаем? Каким образом помогать развивающимся странам и в в чем заключается эта помощь? Какой вклад можно внести в совершенствованіе человечества? Каковы следствія выбора, касающегося продолжительности рабочего времени, темпов экономического роста, затрат на поддержку культуры и организацию досуга? По сути, к чему мы стремимся, совершая выбор? Любое решеніе в сфере экономики нуждается в поясненіях; следовательно, задача состоит в том, чтобы содействовать пониманию, даже на индивидуальном уровне, значенія решений коллективного характера и их этического смысла.

 

Во-вторых, нам предстоит создать экономическую демократию. Единственный способ компенсировать* переход от свободы индивидуальной инициативы к свободе коллективного решенія — это вовлеченіе как можно большего числа людей в процесс обсужденія и принятія решений. Откровенно говоря, подобного рода демократіи нигде не существует; пока нам известны лишь, если можно так выразиться, далеко не цивилизованные формы планированія, с присущими им несбалансированностью планов, несогласованностью работы специалистов, повсеместным бюрократизмом. Правда эти изъяны часто являются следствіем нашей некомпетентности или безразличія. Но речь по существу идет о новой свободе, за которую предстоит бороться, и прежде всего путем повышенія компетентности. Я думаю, что проблема экономической демократіи все чаще и чаще будет занимать центральное место во всякой дискуссіи по поводу современной демократіи. Что нужно сделать для того, чтобы дискуссіи и решенія не стали ни скрытыми, ни оли-

 

338

 

гархическими? Каким образом возвысить индивидуальную и всеобщую волю до уровня коллективного выбора? Этот фундаментальный вопрос встает перед нами в связи с понятіем коллективного выбора.

 

В-третьих, как мне кажется, с большой скромностью и деликатностью воспитатели, мыслители, религіозные конфессіи способны выработать самые общіе рекомендаціи, касающіеся организаціи общества и планированія и предполагающіе максимум плюрализма... Однако следует проявлять чрезвычайную осторожность в подобных рекомендаціях, поскольку речь идет о том, чтобы решенія общественной власти вписывались в достаточно открытый комплекс перспектив развитія. Иначе все это с неизбежностью приведет к снижению эффективности экономики и, следовательно, — к возможному снижению темпов роста уровня жизни и, вероятно, к другим видам противоречий и искажений; более того, существует опасность, что эти предложенія не встретят поддержки у значительной части общества, особенно в развивающихся странах, где возможности планированія крайне ограничены. Чем ниже уровень экономического достатка в обществе, тем уже сфера выбора в процессе планированія. В таком обществе на протяженіи длительного времени принужденіе остается неизбежным. Тем не менее я думаю, что мы всегда должны сохранять верность идеалу общества плюрализма, по крайней мере оріентируясь на отдаленное будущее. И в данном случае я принципиально не согласен с концепціей марксизма, согласно которой общество плюрализма — закономерное отраженіе борьбы классов. Явленіям несоответствія мнений и интересов, также как и соперничества присуще некое достоинство, которое позволяет видеть в них не только фактор социальной нестабильности, но, прежде всего,— фактор ответственности. Плюрализм — это преимущественный путь реализаціи коллективной свободы в обществе. Со своей стороны я буду изо всех сил противостоять попыткам сведенія идеи соперничества в обществе к идее борьбы классов. Как раз наоборот, основная проблема индустриальных обществ состоит в том, чтобы преобразовать борьбу классов в новые формы плюрализма, чтобы индустриальное общество было свободным.

 

Именно в этом плане воспитатель должен действовать в обществе сегодня, а для того, чтобы он наилучшим образом выполнил свою задачу, он должен верить, что на нас лежит ответственность нового порядка, в чем-то более высокая, чем в условіях экономики случайности, безпорядка и фатальности. А значит

 

339

 

существует новый способ участія человека в собственных деяніях, как в области неизведанного, так и на уровне решений. Способ реализаціи ответственности представляет собой полную противоположность иллюзіи, согласно которой подлинная свобода — удел протестующих индивидов или тех, кто грустит по иным временам, и что отныне общество находится во власти бездушного механизма. Если вступленіе в общество проспекти-вы неотвратимо, то единственный пріемлемый выход — сделать так, чтобы коллективный выбор сообщества опирался на свободу каждого из его членов.

II. ПЕРСПЕКТИВЫ ПРОСПЕКТИВЫ

 

Таков первый уровень дискуссіи, на котором пока еще не затрагиваются глубокіе мотивы экономики расчета, прогнозированія, проспективы, коллективного выбора.

 

Во второй части я задаю следующий вопрос: являются ли выводы нашего размышленія об условіях осуществленія коллективного выбора исчерпывающими? Мне так не кажется. Теперь нам нужно сделать вывод следующего порядка и для этого поставить под вопрос то, что мы приняли как безспорный факт, а именно, что развитіе общества, членами которого мы являемся, носит осознанный, добровольный и согласованный характер; теперь нам предстоит строить наше размышленіе именно следуя данной гипотезе.

 

Что представляет собой человек развивающегося общества? Каковы ведущіе мотивы его деятельности? Философы, богословы пріучили нас к рассужденіям о господстве зла, порабощеніи, грехе. Будут ли эти идеи применимы к человеку общества проспективы? И каковы те скрытые трудности, которые связаны с реализаціей новой ответственности? Я думаю, объектом вывода является не предвиденіе в конкретных аспектах, а глубинные мотивы: в размышленіи второго порядка имеют место опасеніе, недоверіе, трезвое отношеніе к новой свободе. Даже в мире предвиденія, проспективы, планированія может таиться новый порок, о котором люди, разумеется, ничего не знают, и признаки которого мне хотелось бы очертить. Этот порок в мире проспективы касается того, что я буду называть «перспектива проспективы». В этой связи возникают четыре вопроса: вопрос об автономіи; вопрос о желаніи, вопрос о могуществе и вопрос о безсмысленности.

 

340

 

Начнем с вопроса об автономіи. Очевидно, что мы живем в мире, в котором человек все более и более осознает свою автономию в собственном смысле этого слова: человек — законодатель для самого себя. Это положеніе является довольно двусмысленным, поскольку, как мы только что отметили, в определенном отношеніи свидетельствует об отступленіи фатальности и случайности. Как утверждали Маркс, Ницше и другіе авторы, это означает, что человек преодолевает стадию детства. Задача человека — перейти от предысторіи к исторіи; человек эпохи проспективы уже живет в пору выхода из предысторіи, вступленія во взрослую жизнь. И становясь взрослым, человек отказывается от священного, выражающего лишь зависимость перед лицом неведомой силы; «Гнев Божий», «Божественное Провиденіе» — это священное соответствует неведению человека, сталкивающегося с экономическими закономерностями и фатальностью, которые тяготеют над ним как непостижимая судьба. И тогда можно утверждать, что научно-техническое развитіе сопровождается тотальной демистификаціей. Если техника — главный залог человеческого бытія, то она ведет ко всеобщей секуляризаціи. Этот процесс, разумеется, имеет положительное значеніе: избавленіе от псевдорелигіи. Тем не менее, каково же значеніе этого проме-теизма и практического атеизма, соответствующих автономіи общества техники? В настоящее время этот вопрос встает как перед верующими, так и перед неверующими. Для верующего вопрос звучит следующим образом: если жизнь отдельного человека все более становится похожей на жизнь других людей и индивид уподобляется всем, то как отличить тот знак Божественной любви, который мы привносим в нашу жизнь? Сюда не относятся и наставленія Церкви: в дальнейшем основная ответственность должна возлагаться на человека не за грехи, а, конечно же, наоборот, за благо; однако эта ответственность предполагает тенденцию к перемещению Бога в сферу абстрактной трансценденціи, неразличимой и невыразимой.

 

Так мы переходим ко второму вопросу: если мы предоставлены самим себе, то тогда чему мы вверяем себя? Разумеется, мы находимся во власти того, что можно называть, прибегая к языку богословія, притязаніем. Вопрос автономіи — это вопрос желанія. Человек проспективы не безучастен, он — человек желанія. Мы все более превращаемся в коллектив зачарованный собственным ростом. Но смысл такого роста остается крайне двойственным потому, что, с одной стороны, не вызыва-

 

341

 

ет сомнений то, что повышеніе благосостоянія имеет положительное значеніе для большинства человечества, поскольку три четверти населенія планеты — и об этом нельзя забывать — испытывают крайнюю нужду (это актуально и для десятой части жителей Франціи, находящихся в состояніи если не абсолютной, то во всяком случае относительной бедности). Под вліяніем этой части человечества формируются различные типы потребленія и образцы культуры, которые в наше время очень быстро распространяются в мире. И получается, что начиная с этого этапа, в области культуры беднейшая часть населенія живет теми же проблемами, стремленіями, идеалами и примерами, что и люди, стоящіе во главе прогресса. Все человечество ставит общіе вопросы. Что по существу означает тяга к максимально возможному потреблению? Каждое общество стремится к достатку, но что такое достаток? Что вкладываем мы в идею счастья, побуждающего нас стремится к достатку? Как соотносятся идеи счастья и Блаженства?

 

Вырисовываются очертанія еще одного пагубного явленія если не проклятія: речь идет о желаніи без цели, которое Гегель называл «дурной безконечностью». В наше время мы все вместе коллективно переживаем опыт дурной безконечности. Мне хотелось бы, чтобы меня поняли правильно! Я вовсе не считаю, что следует порицать удовольствіе как таковое. На мой взгляд, сторонники пуританской этики заблуждаются, если под пуританской этикой подразумевается ученіе, порицающіе удовольствія. Тем не менее, существует моральная проблема обузданія желанія, конкретным выраженіем которого сегодня являются неутомимые запросы потребителя. Мы все более оказываемся в положеніи, когда алчность потребителей разрушает плоды творчества, на которое способны лишь редкіе личности. Посмотрите, как все чаще мы переносим наши представленія о смысле жизни с работы на досуг, ставя тем самым труд на службу досугу; как даже во время отдыха мы снова сталкиваемся с техникой потребленія. Мы все более превращаемся в потребителей и все менее остаемся творцами. Здесь присутствует едва уловимая, но в конечном счете смертельная угроза. Формируется такой тип человека, который, становясь хозяином собственного выбора, все более превращается в пленника желанія. Такова обратная сторона несвободной воли, которая характеризуется не отсутствіем выбора, а, наоборот, расширеніем возможностей человека выбирать. Но такой выбор ничему не служит, он — суета сует.

 

342

 

Третья тема нашего размышленія связана с проблемой могущества. Автономія, обладаніе, могущество... В действительности, борясь за автономию и стремясь к максимально возможному потреблению, мы, несомненно, пытаемся воплотить мечту о могуществе. Тема могущества включает в себя несколько проблем. Прежде всего нет уверенности в том, что человечеству с его мечтой о могуществе удастся выйти на общенаціональный уровень. За последніе несколько десятилетий мы убедились как раз в том, что в мире не ослабевают національные притязанія и амбиціи. Нет никакой гарантіи того, что воля к могуществу в національном масштабе будет направлена на укрепленіе интернаціональной мощи. Нет абсолютно никаких признаков того, что в дальнейшем мы сможем преодолеть этот рубеж, но даже если нам это удастся, даже если мы не погрязнем надолго в межнаціональных конфликтах, возможно также, что объединеніе наций в мировом масштабе наступит в результате установленія некой изощренной и жестокой диктатуры. Следует иметь в виду, что такая опасность не исключена. Тоталитарные режимы способны привести к унификаціи всей планеты посредством системы упрощенного или ограниченного выбора. Проблема фашизма, возникшая некогда в отдельных странах, таких как Италія или Германія, может в дальнейшем разрастись до всемирных масштабов в качестве своеобразного способа привести человечество к единству. Но даже если предположить, что эти две проблемы: борьба за господство между націями и группами наций и угроза установленія диктаторской власти на мировом уровне будут устранены, мне кажется, что собственно проспек-тива рисует картину формированія гораздо более изощренной структуры господства. Мы желаем подчинить себе вещи, природу, людей, и такое отношеніе подчиненія, несомненно, не только является западней, но и ведет к новым формам нищеты. Жан Брун в книге «Завоеванія человека и онтологическое отчужденіе» отмечает, что мечты человека, связанные с техникой, продиктованы волей к подавлению некоторых фундаментальных аспектов человеческого бытія; так, стремясь преодолеть отчужденность в пространстве и времени, мы становимся почти вездесущими за счет скорости. По меньшей мере мы стремимся к безсмертию; мы мечтаем продлевать до безконечности жизнь человека, как этого хотел Декарт. И в результате мы распространяем на все наши действія некий образец, который можно назвать технической моделью. Я хочу сказать, что по отношению ко всем другим людям, мы занимаем такую позицию, в соот-

 

343

 

ветствіи с которой они превращаются в легкоуправляемые орудія. Такое безпредельное расширеніе сферы использованія и манипулированія предлагает нам определенную модель существованія, при которой любая вещь становится объектом обладанія, именно здесь — и это будет моим последним вопросом — по всей вероятности, пріоткрывается зіяющая бездна безсмысленности.

 

Я говорю об этом потому, что считаю, что было бы опасным заблужденіем судить о нашем времени как об эпохе возрастающей раціональности. С таким же основаніем о нем следовало бы судить как об эпохе возрастающей абсурдности. Поэтому не стоит отделять технический прогресс от настроенія неудовлетворенности и протеста, о котором свидетельствуют литература и искусство. Чтобы понять суть нашей эпохи, нужно непосредственно соединить оба явленія: прогресс раціональности и то, что я назвал бы смыслоутратой. Мы современники этой двойственной тенденціи. Я был шокирован, в частности, тем, что в американских университетах распространен образ жизни «битника»', этот стиль характерен также и для европейской молодежи и, кажется, встречается даже в Советском Союзе и в странах народной демократіи. Здесь мы сталкиваемся с ситуаціей смыслоутраты, свойственной чисто функціональному проектированию. Вступая в мир планированія и проспективы, мы совершенствуем средства производства, орудія труда — ив этой области действительно имеет место прогресс, — однако одновременно мы наблюдаем своего рода девальвацию, обезцениваніе значимости целей. То, что в обществе увеличивается арсенал средств и усиливается процесс исчезновенія целей, служит источником нашей глубокой неудовлетворенности. По мере того как расширяется сфера доступной и легкоуправляемой техники и удовлетворяются насущные потребности в еде, жилье, отдыхе мы вступаем в мир, в котором властвуют каприз и произвол и который я назвал бы миром случайных поступков. Мы обнаруживаем, что безусловно больше всего человечеству недостает справедливости, любви, но, в особенности, смысла. Отсутствіе смысла труда, досуга, сексуальности — вот те проблемы, которые встают перед нами.

 

Как ответить на эти вопросы? Что делать? Было бы величайшим заблужденіем мечтать о возврате к прошлому, как если бы эпоха либерализма и анархической

 

344

 

свободы была безупречна! Перед каждой эпохой стоят свои задачи. Нам следует решать проблемы нашего времени, а не времени наших отцов. Воспитатель, философ не должны предаваться ностальгіи. На языке христианства я скажу так: там где проповедуют благодать, там же выносят приговор; там, где изобилует грех, благодать преизобилует. Как сделаться свидетелями, орудіями, исполнителями такого преобладанія?

 

Отталкиваясь от последнего пункта и вновь возвращаясь к порядку вопросов, я скажу, что наш особый вклад в данную дискуссию этического характера по проблеме коллективного выбора заключается в определенном подходе к человеку, позволяющем наполнить смыслом нашу деятельность в мире. Этот подход подразумевает, что человечество и отдельный человек пребывают между двумя крайними состояніями целостности и единичности. В результате перед лицом угрозы смыслоутраты возникает фундаментальное утопическое устремленіе создать общий для всех людей проект, объединяющий человечество. Так подтверждается положеніе Священного Писанія о том, что «человек» — родовое понятіе, что он — субъект единой исторіи с единой судьбой. И мы принадлежим к эпохе, способной впервые придать смысл и наполнить содержаніем этот проект. Образ общей судьбы человечества как единого субъекта просматривается во всех наших дискуссіях по вопросам о существованіи голода в мире, о ядерной угрозе, о деколонизаціи, о развитіи единого мирового порядка, и, возможно, в особенности о том, что Франсуа Перру называет всеобщей экономикой. Подобное единство человечества не складывается само по себе; этот фундаментальный образ формируется благодаря явлению, которое можно назвать патологіей общего бытія. Мы познаем его признаки, когда мыслим именно в масштабах человечества. Богатые постоянно богатеют, и при этом неуклонно усугубляется бедность бедных. Ряд могущественных держав, распределяя сферы вліянія, стремятся управлять судьбой мира. Враждующіе между собой разнообразные формы націонализма укрепляются и разрастаются. Идеологіи отступает и им на смену в условіях широкого международного обмена приходит экономическая раціональность. Развитіе мировой экономики, основанной на потребностях, сдерживают конкуренція и погоня за престижем. Следовательно, мы должны добиться того, чтобы потребности человечества, рассматриваемого в качестве единого страдающего организма, превалировали над любыми проектами частного характера.

 

345

 

С другой стороны, я вижу иную задачу: нужно максимально персонифицировать связи, имеющіе в индустриальном обществе тенденцию сделаться абстрактными, безличными, безчеловечными. И тогда следует иначе взглянуть на общественную мораль; ценность здесь представляют именно конкретные действія, эффективно осуществляемые небольшими группами людей. Борьба против антигуманизма в мегаполисах, психиатрических больницах, домах престарелых и т. п. — это примеры того, что можно назвать деятельностью, направленной на поддержку личности. В основе этой деятельности, как и в той, что мы рассмотрели выше, лежит еще одна утопія: каждый человек должен полностью реализовать свои способности, поскольку, как утверждал Спиноза: «Чем больше познаем мы единичные вещи, тем больше мы познаем Бога». Общественная мораль опирается не на систему, а на парадокс; она преследует две противоположные цели: целостное человечество — это утопія; полное и непротиворечивое осуществленіе этой цели означало бы вступленіе в Царство Божіе. Отсюда проистекает двойственная мотивація общественной морали, которую Эмманюэль Мунье называл общественной и личностной мотиваціей.

 

Именно таким образом проспектива обретает перспективу.

 

Отсюда следует, что поле деятельности остается открытым, поскольку у нас пока лишь намечена цель. Я думаю, задача воспитателя состоит в том, чтобы быть утопистом, поддерживать внутри общества постоянное напряженное взаимодействіе между перспективой и проспективой. В процессе данного размышленія я прихожу к тем положеніям, которые Макс Вебер относил к другой проблеме власти и насилія, потому что он различал два уровня морали: этику убежденія и этику ответственности. Под этикой убежденія он понимал проектированіе фундаментальных целей, под этикой ответственности — осуществленіе самих поступков; под знаком возможного и целесообразного, при использованіи ресурсов силы он разработал модель, способную стать основой для педагогики исторіи, ответственности различных сфер культуры и наставлений религіозных конфессий. Наставленія, рассужденія не могут непосредственно вліять на поведеніе, тем не менее утопический призыв оказывает воздействіе на мораль ответственности, которая всегда в какой-то степени предполагает обращеніе к силе. Пускай думают только о справедливости; инстинктивно и горячо мы желаем, чтобы разрыв в дохо-

 

346

 

дах различных людей был наименьшим, потому что мы знаем, что в сущности люди подобны друг другу, что никто из них не обладают особыми достоинствами, что все они пользуются результатами труда других людей, что отношенія между людьми искажаются, когда различіе в уровне жизни становится слишком велико. Но, с другой стороны, в данный момент нехватка специалистов высокой квалификаціи делает неизбежным значительный разрыв доходов и порождает опасное несоответствіе между этикой и экономикой. Следовательно, возникает напряженное расхожденіе между утопическим требованіем равенства и оптимальной целесообразностью проспективы. Этическое требованіе не было бы подлинным, если бы оно не находило отклика и конкретной поддержки со стороны общественного мненія, не стало бы оріентиром в процессе планированія и в конечном счете не вліяло бы на принятіе решенія. При этом подобная диалектика взаимосвязи перспективы и проспективы возвращает нас к изначальному стремлению к тому, чтобы общественность участвовала в принятіи решенія и чтобы была создана истинно демократическая экономика.

 

Это выступленіе в защиту утопіи, которым я пытаюсь противодействовать безсмысленности, нуждается, таким образом, в дополнительном противодействіи, соотнесенным с проблемой власти, потребленія и автономіи. Я задаю себе вопрос о том, не приведут ли нас колоссальные средства, которые все в большем объеме нам предоставляет экономика, к тому, чтобы в новых понятіях вернуться к старым этическим проблемам, связанным с правильным подходом к желаніям. Действительно, мораль убежденія может вызвать уваженіе и поддержку, если только ее сторонниками являются индивиды и группы людей, избегающіе ослепленія властью максимально возможным потребленіем, вместе обнаруживающіе — сильные стороны зависимости и подчиненія

 

Избегать ослепленія властью, жить в этом мире и не стремиться к господству над ним, относиться к другим по братски со своего рода францисканским дружелюбіем во имя творенія, научится милости и прощению, пріобщиться к небывалому и непредвиденному; в этом заключен смысл «причастія святых»; наделенные властью могут неявно действовать в интересах тех, кто отказывается от всякой власти. Новая диалектика отношений власти и безвластія, потребленія и антипотребленія, подчиненія и автономіи может быть реализована вполне конкрет-

 

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина