Рикёр П - История и истина - страница 30

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

14

 

соб бытія жизни, телесной жизни, постижим только частным образом, исходя из экзистирующего Dasein. В этом тезисе оживает излюбленная еще со времен немецкого идеализма тема философской интраверсіи -в «собственном» (Jemeinigkeit) конституируемой экзистенціи вновь исполняется завет Августина: не стремись вовне, внутри человека обитает истина. Коперниканский поворот Канта к сознанию как горизонту кон-ституированія предметов, заново осмысленный Гуссерлем применительно ко всей сфере возможной интенціональности, получил новый импульс в тезисе о методологическом примате экзистенціи.

 

Экзистенція проявляет одну из возможностей человека: возможность принять себя всерьез. В моральном смысле это означает достиженіе той точки, в которой человек собирает себя воедино и становится самостью, самим собой. Эта возможность, по Хайдеггеру, соответствует конечности, человеческой конечности. То, что человек может обнаруживать ее, уже само по себе представляется чем-то странным, но вопрос заключается в том, каким образом это происходит. Хайдеггер рассматривает настроенность, заботу, страх как выраженіе определенных стадий этого процесса. Но имеет ли это положеніе только методический смысл, или же оно должно обнаруживать привязанность экзистенціи к чему-то иному, от чего она хоть и отличается, но тем не менее оказывается зависимой? Что скрывается, например, за настроенностью и страхом? Конечно же, нечто живое, которое при анализе экзистенціи принимается в расчет только в той мере, в какой указанные модусы его остающейся в тени жизненности обретают смысл, открывающий конечность человеческого бытія.

 

Психолог или психиатр не видят здесь особых сложностей, поскольку они изначально имеют дело с личностями, обладающими темпераментом, характером и телесными свойствами, и не смущаются их эмпирическим происхожденіем. Этим самым, однако, только выносится за скобки подлинная проблема, а именно — не является ли, на самом деле, «экзистенція» не только способной отличаться от «жизни», но и отрываться от нее, и насколько экзистенція фундирована в жизни? Левит в цитированном выше отрывке указывает на свою работу «Феноменологическая онтологія и протестантская теологія»14, где, по его словам, впервые делается попытка поставить вопрос об отрыве экзистенціи от жизни.

 

Пусть даже «Ступени» и не удостоились вниманія сторонников Хайдег-гера — такая поддержка единомышленника могла бы в то время весьма способствовать адекватному пониманию нашей работы, даже при допущеніи незыблемости тезиса о постижимости способа бытія жизни исключительно частным образом, исходя из экзистирующего бытія. В конце концов, метод не должен торжествовать над сутью дела. Стоит только убедиться в невозможности свободно парящего экзистенциального измеренія, как сразу же возникает вопрос о необходимости его обоснованія. Что же оно из себя представляет и каковы его возможности? Насколько глубока его связь с телом? Вполне законный вопрос, поскольку быть настроенным и испытывать страх может лишь телесное существо. Ангелам страх не присущ, а настроению и страху подвержены даже животные.

 

Аналитика свободно парящей экзистенціи не знает препятствий в виде каких-либо фактов біологического порядка, и в решеніи собственных задач ее нимало не заботит поднятый Левитом вопрос об отчуждаемости или

 

15

 

неотчуждаемости экзистенціи от жизни. Поэтому никакой путь не ведет от Хайдеггера к философской антропологіи — ни до «поворота», ни после*.

 

Противоположным образом обстоит дело в области антропологических исследований: соматическая антропологія и палеонтологія человека, про-то- и предисторія обращаются к проблеме определенія своеобразія человеческого, разработка которой не может считаться удовлетворительной вследствіе того, что она в лучшем случае удачно соотносит между собой біологическіе и культурные реальности при отсутствіи представленія об общей для них основе. Здесь недостает всеохватывающего измеренія. Исследовательская программа может позволить себе отказаться от постановки такого вопроса и исключить из рассмотренія или вынести за скобки, например, психофизическую проблему. Но сама проблема остается, и кто же должен взяться за нее, как не философія? Факты исторіи развитія жизни на Земле побуждают к принятию идеи исторического развитія интеллекта и сознанія, которая не может оцениваться по масштабам человеческого интеллекта и человеческого сознанія, на чем неосмотрительно настаивал наивный эволюціонизм, полагавший, что на человеке эволюція не только завершилась, но и исполнилась, как будто человек являлся ее целью и назначеніем. Упраздненіе антропоморфных аналогий является заслугой Икскюля и современной теоріи поведенія. Раскрытіе образа поведенія животного и его в-мире-бытія становится предпосылкой для пониманія человеческого поведенія. Арнольд Гелен впервые в 1940 г. с замечательным мастерством набросал біологическую модель поведенія человека15, стимулом для созданія которой наряду с часто повторяемой им идеей Гердера об ущербном существе послужили, по его словам, доктрины анатома Болка, біологов Портмана и К.Лоренца, а также З.Фрейда и прежде всего Шелера. Хотя объясняющая сила этой модели была ограниченной, философской антропологіи не следовало бы уклоняться от ее испытанія.

 

Мысль о перенесеніи на поведеніе человека біологических начал кажется привлекательной, тем более, когда «на вопрос о том, как в конце концов в метафизическом смысле соотносятся тело и душа, или тело, душа и дух... несмотря на многовековую мыслительную работу, так и не найдено ответа. Отсюда появляется стремленіе устранить всякую подобную постановку вопроса и любые понятийные образованія, ведущіе к дуализму этих начал... Но нельзя ли найти... какой-либо аспект ключевой темы, который вообще исключал бы появленіе проблемы взаимоотношенія души и тела? Если же мы захотим, чтобы она обладала также и тем преимуществом, что позволила бы отгородиться не только от дуализма, но и вообще от всех метафизических, то есть неразрешимых вопросов, то тогда она должна стать объектом естественнонаучного подхода. В качестве подобной темы предлагается действіе, то есть взгляд на человека как на в первичном смысле действующее существо, причем при первом приближеніи "действіем" должна называться деятельность, направленная на преобразованіе природы в соответствіи с целями человека»16.

 

Такая постановка вопроса не была исключительной заслугой Гелена — тема деятельности является ключевой для американского прагматизма еще со времен Джеймса и Шиллера. Ее определяющее значеніе было

 

* Речь идет о «повороте» в философских установках Хайдеггера в 30-х годах.

 

16

 

вновь подтверждено в работе Дьюи «Природа человека и его поведеніе» (1922)17. В немецкой соціологіи категорія социального действія выросла и у Макса Вебера до определяющего понятія при анализе социальной действительности — не в последнюю очередь благодаря тем преимуществам, которые она предоставляла, позволяя связать эту закрепившуюся в институтах действительность с мотивами действующего субъекта (субъективно претворенным смыслом) и тем самым сделать социальные событія объяснимыми.

 

Во всяком случае, в аспекте действія удается избежать рокового расщепленія человеческого бытія на сферы телесного и нетелесного. Однако остается вопрос, не является ли это всего лишь способом обойти проблему и в какой-то мере вывести ее из сферы анализа. Тот, кто подобно Гелену хочет быть эмпириком, имеет на это право. Основные положенія его концепціи известны: они концентрируются вокруг идеи возмещенія, которую Гердер выразил в ключевом понятіи «ущербное существо». Искусно скомбинировав представленія Клаача об архаических признаках и относительной неспециализированности телесной конституціи человека, Болка о замедленіи и фетализаціи (состояніи зародыша), Портмана о внеутробном созреваніи, Шел ера об ослабленіи инстинкта, избыточных влеченіях, превышеніи порога раздражимости и открытости миру, он подвел их под образ живого существа, к которому, во всяком случае, не столько приложимы слова Гердера об «инвалиде своих высших сил», сколько, скорее, данная мной характеристика его как соратника своих низших сил. Ибо вид homo спроецирован исключительно на его деятельные возможности. Выделеніе опорной ноги и руки, приспособленной для хватанія, уменьшеніе волосяного покрова, беззащитность новорожденных, удлиненіе сроков полового созреванія, отсутствіе специфических инстинктов, язык или институциализація — все это в совокупности характеризует неповторимые витальные устои организма, оріентированного на деятельность (и неважно, принуждаемого к ней или освобожденного для нее). Для представленія о системной взаимосвязи его признаков вопрос о механизме его эволюціи значенія не имеет.

 

По самому своему определению организм всегда является системой, то есть ансамблем взаимосвязанных функций, и заслуживает уваженія попытка перенести идею функціональной системы, столь близкой для физіолога, также и на человека, как на существо, приспособленное к специфической деятельности, и, очевидно, способное к ней именно в той мере, в какой она соразмерна его телу и определена уровнем развитія этого тела. Нельзя сказать, что до Гелена не делались попытки взглянуть на вещи подобным образом — достаточно вспомнить книгу Пауля Альс-берга «Загадка человечества», в которой мысль о существенной значимости процесса нейтрализаціи телесных органов (у Гелена это выражено понятіем разгрузки) стала уже лейтмотивом всего его проекта («принцип эволюціи внетелесного приспособленія»)18. В ней изобретеніе орудий труда и появленіе языка непосредственно примыкают друг к другу, но действіе языка как инструмента заключает в самом себе и нечто особенное: активность речи ничего не изменяет в вещах, о которых она высказывается. Благодаря изобразительной функціи слова конституируется не-

 

17

 

кий промежуточный мир, обладающий, я бы сказал, институціональными свойствами, объективная система «значений» нормативного порядка, чей разгрузочный эффект — и это снова ставит границы рассмотрению — оборачивается новой нагрузкой на другом уровне.

 

Не надо понимать эти слова в качестве упрека, но только взгляд на язык как на действіе лишен перспективы. Всякая разгрузка за счет экономіи телесных усилий сопровождается приростом напряженія вследствіе возрастанія роли непрямых, зависимых от языка, форм поведенія. Что и от чего в данном случае освобождается? Всякий, кто находит взаимопониманіе с другими, опираясь на средства языка, пользуется преимуществами взаимозначимых перспектив: при всей своей обособленности от другого он является его частью. Но это, однако, требует усилий для осуществленія точной артикуляціи, которая — во избежаніе постоянной опасности неадекватного пониманія — в свою очередь утрирует в сфере внешнего выраженія языковые возможности и превращает говорящего в языкового актера. Акт внешнего выраженія обостряет внутреннюю жизнь и возможен только на ее основе, за счет углубленія и замыканія действующего субъекта «в себе». Очевидный ущерб от непрямой, словесной коммуникаціи не возмещается ее преимуществами.

 

Словесная коммуникація возможна лишь у живого существа с высокопластичной моторикой, которая, в отличіе от моторики животного, реализуется вне устойчивого русла унаследованных структур, соответствующих, в свою очередь, определенным инстинктам. Освобожденіе от инстинкта на основе всесторонней редукціи инстинктов, замещеніе унаследованной, по выражению зоолога О.Шторха, моторики благопріобретенной моторикой и речь — все это складывается в общий образ так называемого мирооткрытого существа. Однако редукція инстинктов и высвобожденіе моторики имеют свои пределы. Еще сохраняются остаточные инстинкты, рудименты родовой исторіи человека, активизирующіеся при определенных обстоятельствах: при мимическом поведеніи, воспріятіи форм, присущих противоположному полу, и при выявленіи некоторых элементарных «пусковых» качеств четкости, симметричности и ясности, ускользающих от привычного взгляда на вещи. От всех этих «пусковых» качеств ( Auslöser Qualitäten) (термин, введенный К.Лоренцом) исходит загадочное обаяніе — возможность непосредственного постиженія смысла простейшего мимического жеста, зачарованность эротическими и поражающими взгляд явленіями.

 

При наличіи такого понятийного аппарата человеческое поведеніе предстает как объект, доступный наблюдению. Поворот к внутреннему, а точнее говоря, открытіе внутреннего мира связано не только с языком: отпочкованіе структуры побуждений в процессе высвобожденія моторики переводит языковую коммуникацию в план чувственной реакціи. Благодаря последней «возникает брешь, разрыв между актуальным возбужденіем и отсроченным от него действіем, в который внедряется сознаніе»19. Если мы проецируем данное положеніе вещей на недифференцированный характер влечений, равнозначный, в свою очередь, факту редукціи инстинктов и соответствующий наличию избыточных побуждений, перед нами непосредственно откроется цельная внутренняя жизнь, регулируемая не только мозговыми центрами, но также и структурами по-

 

18

 

бужденія, уходящими в вегетативные глубины безсознательного. В таком случае оправдывается концепція Фрейда, поскольку панэротизм, вместе с упраздненіем дифференцированного характера влечений, оріентированных первоначально на специфическіе органы, оказывается в механизме человеческих побуждений свойством пріобретенным. Более того: нам также необходимо будет всерьез отнестись к духовному потенциалу вне-языковой сферы, поскольку отпочкованіе побуждений от преформиро-ванной моторики означает ослабленіе біологической однозначности поведенія, что должно приводить к его полной эмансипаціи от утилитарных установок, в частности, к размыванию и формализаціи пусковых схем в воспріятіи, к выделению чистых качеств явленія20. Другими словами, благодаря присущей ему открытой структуре побуждений и благодаря, в свою очередь, адекватному ей языку, человек эмансипируется от біологической однозначности поведенія, безраздельно господствующей в животном мире, в пользу біологической многозначности. Ему не подходит прагматический наряд, сшитый по меркам бихевіоризма. Человеческое поведеніе нельзя втиснуть в какую-то одну схему - ни в схему цепных рефлексов, но также и ни в схему целенаправленного действія. Именно эта, открытая самим Геленом, пусть даже с опорой на прагматическую точку зренія, эмансипація человеческого поведенія от біологически однозначно мотивированных действий как раз и позволяет антропологіи отказаться от этой, рекомендуемой Геленом, точки зренія. Не беда - в конце концов, такова судьба любой рабочей модели, или "ключевой темы". Это говорит не о непоследовательности Гелена, но лишь о том, что он довел свой тезис до границ его применимости.

 

Но для эмпирика и негативный результат оказывается хорошим результатом, даже если он достигнут окольными путями — с опорой на ad hoc гипотезы и скрытую информацию. Человеческое поведеніе во всей полноте своих возможностей нельзя понять, опираясь на один его частный аспект, что убедительно доказала работа Бюйтендийка «Общая теорія человеческого поведенія и движенія»2 ]. Такіе специфическіе феномены, как, например, смех и плач, которыми я занимался, выступают в поведеніи как пограничные реакціи, или, точнее говоря, как реакціи на те границы, в которые вписаны человеческіе поступки, обусловленные присущей им целесообразностью и языком. В самих по себе названных феноменах манифестирована способность вовлекать в свойственный нам тип деятельности нечто в строгом смысле ему несоразмерное за счет отказа от привычных форм регулируемого поведенія. В этом проявляется та основная черта человеческого бытія, которая в «Ступенях» охарактеризована мною (пусть и без специального обращенія к смеху и плачу, но в расчете на целый ряд иных, подобных им характерных черт человеческого бытія) как эксцентрическая позиціональность. Именно с помощью данного понятія можно избежать тех крайностей и преувеличений, в какіе впадает, к примеру, глубинная психологія, когда она возлагает на структуры влеченія исключительную ответственность за специфически человеческіе формы выраженія, а не только (с чем можно было бы согласиться) за патологическіе отклоненія от них.

 

Представленіе о способе существованія человека как природного существа и продукта развитія природы может быть получено только по кон-

 

19

 

трасту со способами существованія других известных нам природных видов. Но для этого нам необходима некоторая руководящая идея, выраженная мной в понятіи позиціональности, аккумулирующем в себе те фундаментальные признаки, по которым наделенные жизнью существа отличаются от лишенных жизни. При всей его наглядности, свойство позиціональности вполне удовлетворяет требованіям различенія форм растительной, животной и человеческой жизни как некоторых переменных без обращенія к психологическим категоріям. Но и само понятіе позиціональности не является умозрительной конструкціей, а заимствовано нами из наглядных структур так называемых объектов нашего воспріятія. Ограниченность его возможностей становится ощутимой сразу же, как только мы зададимся вопросом, по каким наглядным признакам тот или иной наблюдаемый нами объект можно было бы признать наделенным жизнью. Не все, что производит впечатленіе живого, должно быть и «в действительности» таковым, даже по меркам common sense (здравого смысла), не говоря уже о критеріях біологической науки. Опора на наглядность при определеніи признаков органического не исключает ошибок. Это, однако, не освобождает нас от необходимости — и я бы сказал, не обезценивает наши попытки, - принять этот метод всерьез. В обычной практике натуралист или біолог могут не задумываться над определеніем признаков жизненности, но его нельзя избежать в тех случаях, когда (как это, например, встречается в біохиміи) некоторая проблема принимает обостренно альтернативную форму: отвечает ли известное нам соединеніе в своем поведеніи критеріям жизненности и насколько, или же оно полностью выпадает из их рамок? В конце концов, нам нужно знать, о чем идет речь, когда мы пользуемся терминами «жизнь», «живой», «наделенный жизнью». Тот факт, что они используются нами метафорически и восходят к исторически сложившимся понятіям, имеющим религіозные и метафизическіе коннотаціи, и что те их значенія, которые определены кругом органического, во всяком случае не могут быть пріоритетными по сравнению с любыми иными, ничего не меняет в насущной проблеме выясненія связанного с ними положенія вещей. Никак не вліяет на это и такое известное историкам науки обстоятельство, что взгляд на число признаков, определяющих наделенное жизнью существо, на их самодостаточность и значимость многократно изменялся с теченіем времени и будет еще претерпевать измененія под вліяніем научного исследованія.

 

Само исследованіе остается в этом случае строго в рамках внешнего наблюденія, на котором строится деятельность біолога и специалиста по поведению. Везде, где оно открыто прибегает к теоретическим положеніям естествознанія или*наук о духе (как, в частности, в последней главе), эти положенія используются лишь в качестве примера. Нигде мы не найдем обращенія к ним для подтвержденія логики собственной мысли. Как утверждается на стр. 110 ел.* : «Мы настаиваем на раскрытіи сущностных признаков органического и вместо традиціонного, чисто индуктивного перечисленія этих признаков делаем по крайней мере попытку их строгого обоснованія. Нашей задачей является созданіе

 

* Здесь и дадее указаны стр. наст, изданія.

 

20

 

апріорной теоріи сущностных признаков органического», или, пользуясь в данном случае выраженіем Гельмгольца, теоріи органических модальностей. Апріорной данная теорія может быть названа лишь в том смысле, что она выявляет условія, при которых только и могут складываться определенные обстоятельства нашего опыта. Таким образом, апріорной она оказывается не по своему исходному пункту, как если бы она претендовала на построеніе дедуктивной системы из чистых понятий и прилагаемых к ним аксіом, а в силу используемого ею метода регрессіи, когда для каждого факта отыскиваются внутренніе условія, при которых он становится возможным.

 

Какой же факт лежит в основаніи теоріи органических модальностей? Ответ здесь может быть один: факт полаганія границы и обезпечиваемой ею автономіи физического тела, рассматриваемого как живое. Этот признак, присущий любому организму, на какой бы ступени организаціи он не находился, должен считаться тем минимальным условіем, при котором можно говорить о наличіи жизни. Таким образом, тезис о минимальном условіи жизненности как гипотеза лежит в основаніи всей логики книги. При этом следует строго придерживаться такого взгляда на термин "полаганіе границ физического тела", при котором он понимается не как производное от какого-либо понятія, а в его непосредственно визуальной и тактильной данности. Окантовка и приданіе контура лишь косвенно указывают на подразумеваемую реальность, не совпадая с ней. Окантовка, контур могут быть нарисованы, в то время как смысл ограниченія мы понимаем, но графически изобразить не можем. Те процессы, на которых основана реальность полаганія границы, и которые как силы сцепленія, химического соединенія и т.д. определяются физическими и химическими закономерностями, не должны приниматься нами во вниманіе при логическом анализе рассматриваемого термина.

 

Смысловая тяжесть падает на отношеніе очерченного границей тела к его границе. В данном случае речь может идти о двух возможностях. Первая — когда граница составляет только виртуальный промежуток между телом и примыкающей к нему средой. Как бы отчетливо в этом случае ни выступал контур тела, оно не имеет границы или обладает ею только в поверхностном смысле, то есть поскольку оно где-то завершается и подходит к концу. Или же, во втором случае, граница действительно принадлежит телу, тело развернуто против граничащей с ним среды и обращено к ней, и неважно, насколько резко очерчен контур тела, например, мембранами или другими образующими поверхность структурами. Тогда граница уже не будет представляться виртуальным промежутком, а станет собственным качеством тела, входящим в его состав (стр. 108 ел.). «Если нам удастся на основе представленного на схеме II подхода раскрыть те фундаментальные функціи, наличіе которых в наделенных жизнью телах становится значимым в качестве характеризующего их специфический статус», то у нас не будет сомнений в реальном отличіи схемы I от схемы II, несмотря на то, что оно не имеет самодовлеющего значенія, а может быть обнаружено только по своим последствіям, значимым для структуры определенных явлений. Если мы, основываясь на таком подходе, сможем выявить признаки, характерные

 

21

 

для наделенного жизнью существа, то «тем самым идея, выраженная на схеме II, будет служить фундаментом и принципом для конститутивных признаков органической природы. Тогда схема II будет представлять основанія (но не причины) явлений жизни» (стр. 109 ел.).

 

Побудительным мотивом этих рассуждений послужил для меня спор о витализме, где столкнулись две точки зренія: представленіе Дриша об органической целостности как неподвластной механическому разложению, и взгляд В.Кёлера, согласно которому целое есть гештальт и как таковое доступно «механическому» анализу. Всякая целостность и гештальт совпадают в том, что каждое оказывается больше суммы своих частей. Вопрос был поставлен следующим образом: «Не является ли тело, которому присуще свойство жизненности, с учетом этого свойства сверхсум-мативной структурой только потому, что характерные для него свойства и проявленія не могут слагаться из подобных же свойств и проявлений его частей?» (Кёлер)\ или: «Не основано ли превосходство жизненного на том, что оно в своем устроеніи выходит за границы образа?» (Дриш). Если мы откажемся от отождествленія целостности и образа, то, конечно, Кёлер уступит в споре о витализме; но вопрос, прав ли будет в этом случае Дриш, остается пока еще открытым (см. стр. 107).

 

Он не будет прав потому, что изложенная выше альтернатива не очерчивает всей проблемы. Тогда и спор будет разрешен не в пользу механицизма, в жертву которому пришлось бы принести автономию любого живого существа, а совсем иным образом. В методическом смысле мы не видим непреодолимых преград для физико-химического анализа феноменов жизни, и только слишком узкая трактовка понятія «машина» вынудила Дриша отказаться от правил игры, характерных для методики точного анализа, и искать убежища в факторах неэнергетического порядка. Введеніе им понятія энтелехіи как природной реальности, принципиально неподвластной какому-либо измерению, является свидетельством вынужденного обращенія исследователя к иллюзорному решению проблемы, противоречіем в себе. Но ведь научный поиск на этом не прекратился: уже открытіе Шпеманом регуляторов зародышевого развитія представляло собой решающий шаг, выводящий за пределы концепціи Дриша, не говоря уже о значительных результатах в генном анализе и в исследованіях вирусов, достигнутых с помощью біохиміи. Для методики точного анализа сведеніе существенных признаков жизни к закономерностям неорганической матеріи является, таким образом, только вопросом времени.

 

Но такое сведеніе оказывается лишь оперативным решеніем проблемы признаков органического, этим не раскрывается характер их внешнего проявленія. Ведь они представляют собой феномены, качественная определенность которых, несмотря на ее однозначную зависимость от количественно определимых структур химического и физического порядка, как явленіе оказывается нередуцируемой ни к чему иному. Нам известны подобные соответствія и в неорганической сфере. Некоторое цветовое качество определяется соответствующей ему длиной световой волны, но рассматриваемое само по себе, оно всего лишь соотносится с ней, даже если это качество через посредство активной сетчатки и нервных окончаний представляется созерцающему субъекту как определенный цвет. Мо-

 

22

 

дальности живого и являются такими качествами, происхожденіе которых может быть лишь в той мере истолковано аналитически, а потому и операціонально, в какой это возможно в отношеніи качеств. Теорія органических модальностей, которая, не занимаясь проблемой их происхожденія, задается вопросом об их месте в логической структуре феномена живого и их значенія в его конструированіи, осуществима лишь в аксіоматике органического (ее не следует путать с аксіоматикой біологіи, у которой первая, тем не менее, может многому поучиться). Здесь, впрочем, я отсылаю читателя к третьей главе нашего труда. После знакомства с развернутым обоснованіем понятія позиціональности (гл. 4) он сможет полнее оценить необходимость такого подробного разъясненія самостоятельности "жизни" как феномена для постановки фундаментального вопроса антропологіи.

 

Жизненность есть проявляющееся вовне качество определенных телесных вещей, их строенія, их поведенія в определенной среде, окруженіи, по отношению, скажем, к «миру». Некоторые из этих «существенных» черт могут в них наблюдаться, но при этом - только симулировать одушевленность. Чтобы говорить об жизненности в полном смысле слова, необходимо наличіе определенной совокупности подобных признаков, относительно которой в общем едины все, — как на уровне здравого смысла, так и в научной теоріи. При этом, однако, некоторые примеры доставляют хлопоты и ученым, как, например, в случае с вирусами. С чем мы имеем дело - с промежуточными формами или с паразитическими молекулами, с псевдоформами, праформами или с подлинными формами жизни? Одно несомненно: чем более отчетливо и однозначно, посредством относительно устойчивой формы, выражается обособленность и самостоятельность телесной вещи, тем скорее мы склоняемся к тому, чтобы считать ее наделенной жизнью. Наличіе формы как проявленія границы является существенным свидетельством жизненности. Потому и возрастает значеніе внешнего облика организма в соответствіи с усложненіем организаціи от простейших до высших животных. Жизненность не просто обнаруживается в своем внешнем выраженіи — последнее становится для организма его неотъемлемой частью, средством реализаціи его бытія. Внешний облик в функціи приманки, защиты (мимикріи), как средство устрашенія и знак силы включен в жизненный цикл организма, но именно в качестве внешнего выраженія и представленія организма его гештальт только и становится, по словам А.Портмана, «действительно явленіем». «Самопроявленіе нужно рассматривать как одно из фундаментальных свойств живого, равное по своей значимости стремлению к самосохранению и сохранению вида»22. И, поддерживая мою идею границы, А.Портман добавляет: «Пограничная поверхность, становящаяся непрозрачной, обладает большей степенью "разграничительных возможностей", которые имеют важное значеніе для высших организмов. Представленіе, создаваемое ограничивающим предмет очертаніем, оказывается в широчайшем пространстве связей, присущих более простой организаціи, "безадресным", не обращенным к иным формам жизни — всего лишь ее простейшей манифестаціей в световом поле. Но оно уже несет в себе все те возможности, которые на более высоких уровнях организаціи реализуют направленное, «адресованное» представленіе, — вырази-

 

23

 

тельную форму, значительно более бросающуюся в глаза, чем упомянутые световые образованія безадресного бытія»23.

 

И в заключеніе - редакціонное примечаніе. Думаю, читатель с пониманіем отнесется к тому, что в предисловіи в новому изданию моей книги я не нахожу необходимым полемизировать с концепціями, не имеющими прямого к ней отношенія. У Сартра, особенно в его ранних работах, и у Мерло-Понти обнаруживаются формулировки, настолько совпадающіе с моими, что не одному мне приходит в голову мысль о том, не были ли они знакомы со "Ступенями". Но ведь и у Гегеля я нахожу сходные со своими идеи, ссылка на которые была бы обязательной, если бы в період написанія книги они были мне известны. Совпаденія не всегда основаны на вліяніи: в мире измышляется больше, чем способна охватить мысль.

 

Некоторые ссылки, исправленія и дополненія я отнес в примечанія. Надеюсь также, что и указатель облегчит знакомство с книгой.

 

 

Глава первая

Цель и предмет исследованія

 

Натурфилософія нисколько не может препятствовать прогрессу эмпирических наук. Наоборот, каждое новое открытіе она возводит к некоторым основаніям, одновременно создавая предпосылки для последующих открытий. Если же и существует категорія людей, предпочитающих двигать химию силой одного ума, нежели пачкать руки, то ни Вы, ни натурфилософія как таковая за это не ответственны. Имеет ли смысл ругать математический анализ только за то, что наши мельники проектируют свои мельницы лучше, чем это может рассчитать математик?

 

А. фон Гумбольдт — Шеллингу, 1805 г.

 

У каждого времени есть свое заветное слово. Терминологія восемнадцатого столетія находит свое высшее выраженіе в понятіи прогресса, девятнадцатого — в понятіи развитія; наше время — в понятіи жизни. И каждая эпоха обозначает в нем нечто свое: разум несет в себе смысл вневременности и всеединства; развитіе — безостановочного становленія и восхожденія; в жизни заключено демонически-игровое и безсознательно-творческое начало. И, тем не менее, объект их стремлений - один и тот же, а собственное смысловое содержаніе слов оказывается для них только средством, если не сказать предлогом, для выявленія той последней глубины вещей, без осознанія которой все человеческіе начинанія остаются безпочвенными и безсмысленными.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина