Рикёр П - История и истина - страница 35

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Далее, большую роль играет здесь внутренний порядок, в котором выступает многообразіе самого принадлежащего нам тела. Он не совпадает со внутренней связностью глубинного многообразія бытія и актов, хотя, как и оно, может проявлять себя только в самоположеніи — в чужом теле это многообразіе не обнаруживается. Там мы находим связность и последовательность частей, специфическим образом заполняющих пространство, как это присуще любой протяженной вещи.

 

Обыкновенно это различіе упускается из виду, поскольку также и наше собственное тело, и именно в позиціи самоположенія, обладает протяженіем. Собственное тело есть массив глубин, заключенный в единую оболочку, сам по себе проницаемый для чувств и импульсов. Раздраженіе, воспринятое поверхностью тела, открывается «тут и там» в многообразном поле ощущений — оптических, тактильных, кинестетических. Ответный импульс, идущий «изнутри» то здесь, то там, направлен на соответствующий внешний эффект. Эта система воспріятія органов, движущихся частей, суставов, пронизанная ощущеніями боли и наслажденія, образует пусть и не поддающееся измерению, но качественно протяженное многообразіе, обладающее полнотой и мощью, сочлененное в единое целое, и, соразмерно нашей способности ощущенія, отделенное границей от поверхности кожи и органов чувств. Вот почему для более наивной способности различенія, смешивающей измеряемую протяженность с недоступной измерению, внутренний порядок нашего тела и обретает черты внутреннего пространства, в которое вписана связность психически многообразного.

 

И наконец, к локализаціи Я в нашем теле очень активно побуждает нас то обстоятельство, что мы не используем органы чувств при самонаблюденіи, рефлексіи, сосредоточенности, концентраціи. Непреложная видимость того, что внутреннее обладает внутренним бытіем, подкрепляется в этом случае способностью нашего Я полностью отрешаться от контакта с чувственно воспринимаемыми вещами внешнего мира, не прекращая при этом заниматься самим собой.

 

Фокусированіе (Konvergenz) нашего тела вокруг чистого «здесь», структурное сродство между внутренним порядком собственного тела и связностью многообразных форм бытія и деятельности нашего Я — с одной стороны, и разобщенностью пространственных форм — с другой, и далеко идущая возможность исключенія телесных органов чувств в процессе самонаблюденія -все это ведет к представлению о существованіи внутреннего мира, сокрытого и заключенного телом в некоторое пространство.

 

66

 

Соединив эти положенія с тезисом об имманентности Я, мы получим следствія чрезвычайной важности: 1. принцип расчлененія мира на внутренний и внешний; 2. ученіе о внутреннем и внешнем воспріятіи и их несводимости друг к другу; 3. представленіе (сложившееся на основе отождествленія внешнего мира с миром протяженности, а внутреннего мира — с внутренним бытіем) о соответствіи внешнего воспріятія физическим объектам, а внутреннего — собственной самости; 4. непрямое свидетельство внешнего воспріятія; 5. возведеніе внешнего мира к чувственным ощущеніям — принцип методического (как, впрочем, и: догматического) сенсуализма; 6. проблематика взаимосвязи внутреннего и внешнего мира.

 

Теперь мы можем одним взглядом обозреть масштаб и глубину всех тех вопросов, которые были иниціированы картезианским альтернативным принципом. Известнейшіе проблемы, которые под вліяніем этого принципа становились предметом обсужденія в совершенно разных философских дисциплинах, обнаружили свою внутреннюю взаимосвязь: реальность внешнего мира и другого Я; возможность физического и психического воспріятія чуждой нам реальности; проблема устойчивости систем сравнительной психологіи, или біологіи, в особенности животного мира, методологически и предметно не привязанных к интроспекціи (круг вопросов, касающихся внутреннего мира животных и окружающей их среды); проблема взаимодействія между внешней средой и организмом («приспособленіе»); типы взаимосвязи телесного и душевного бытія.

5. Тезис о представленіи. Ощущеніе как элемент

 

Столь убедительно вырастающая из созерцанія идея локализаціи нашего Я в принадлежащем ему теле способствовала (не без содействія картезианской альтернативы) сегодняшнему распространению более или менее продуманных форм идеализма и антропоцентризма. Если мы еще сегодня сталкиваемся в философіи с господством определенной близорукости именно по отношению к простейшим вопросам, которые ставят перед нами феномены природы, а также с равнодушіем к непосредственно данной природной реальности, и если, как признано, повсюду, за очень небольшим исключеніем, определяющей является совершенная неспособность достоверно, опираясь на источники, интерпретировать смысл и достиженія исторіи философіи природы, то в этом нужно видеть отчетливые симптомы мировоззренія, запутавшегося в несуразностях, порожденных картезианским принципом альтернативы.

 

Сделав допущеніе, что область cogitatio, или сознанія, располагается в лобных долях мозга, и тем самым при всех ученых оговорках последовав примеру древних, искавших местонахожденіе субъекта в человеческом организме, мы в соответствіи с этим, естественно, вынуждены будем видеть в контрасте двух составляющих мира различіе двух своеобразных миров. Некоторому внутреннему миру должен противополагаться мир внешний, миру здешнему — тамошний, но в соответствіи с принципом имманентности между ними не может быть никакого непосредственного

 

67

 

взаимодействія. Поэтому наличіе мира тамошнего удостоверяется только косвенным образом, посредством мира здешнего. Несообщаемость (Fensterlosigkeit) субъекта или абсолютное одиночество Я пріобретает характер непреложной достоверности аксіомы.

 

Предпочтительный статус собственной самости, который должен был превратиться в установку предданности, чтобы утвердить за характеризующими физическую вещь данностями их качественную определенность, в тезисе об имманентности не только констатирует обособленность самости от физического мира. Этот тезис — не просто высказываніе. Имманентность Я обозначает больше, чем только некоторое положеніе вещей. Она является в то же время и принципом, выражающим пріоритетность данности по отношению к бытию, методическим принципом, предполагающим испытаніе любого сужденія о сущем прежде всего тем, насколько доступным делается бытіе. Сущим становится нечто, чего нужно достичь, что должно быть дано, должно явиться, чтобы можно было о нем судить. Об этом говорит тезис имманентности: манифестаціи какого-либо сущего соответствует акт субъективной обращенности, обусловливающий его наличіе. Доступность (данность) и «знаніе о» оказываются эквивалентными друг другу и при всей своей смысловой противоположности остаются необходимо связанными между собой.

 

Закрытая для всего иного, любая форма сознанія, по формулировке Фихте, является самосознаніем, независимо от того, идет ли речь о данных внешнего или внутреннего мира. Хотя воспринимающий акт нашего Я дифференцируется на внешнее и внутреннее воспріятіе в зависимости от тех данностей, на которые он направлен, тем не менее, даже внешнее воспріятіе оказывается обращенным вовне только по своему содержанию, но по своему значению и оно остается внутренним, и оно также будет «внутренним» воспріятіем, самосознаніем. [Здесь мы еще отвлекаемся от знаменательного различенія физического как совокупности объективируемых (доступных воспріятию) внутренних феноменов и необъективируемого Я-субъекта, чистого «здесь», вокруг которого сходится также весь мир содержаний сознанія. Прежде всего и сам Я-субъект продолжает однозначно принадлежать миру воспринимаемого сознанія. Теоретико-познавательные выкладки в духе Канта мы пока еще оставляем в стороне, и наше чистое Я будет тождественным реальному, существующему в самоположеніи, а сознаніе будет идентичным объективно становящемуся для «себя» субъекту]35.

 

Внешнее воспріятіе направлено исключительно на внешний мир, который уже потому становится тождественным миру протяженному, миру телесных вещей, что внутреннее бытіе превращается во внутренний мир. Отношеніе соответствія, устанавливаемое между физическими процессами и внешним воспріятіем, между психической, то есть соразмерной сознанию, реальностью и внутренним воспріятіем, носит характер строгой однозначности: вовне существуют только телесные данности, внутри - исключительно душевные феномены. Но в соответствіи с принципом имманентности телесные данности не первичны и не даны нам в непосредственном контакте, как ни убеждает нас в этом направленность воспріятія и очевидность воспринимаемого; они первичны для нас только как данности психическіе, непосредственно доступ-

 

68

 

ные в качестве содержаний сознанія. Вследствіе этого всякий элемент внешнего мира (который в силу указанных обстоятельств становится проблематичным по собственному содержанию) представляется опосредованным нашей психикой и сознаніем, репрезентируя себя в содержаніи сознанія.

 

Закон репрезентаціи, или представленія внешнего мира, прямо выводится из принципа имманентности: явленіе становится представленіем, обретает бытийную значимость и статус представленія. Напрасно взывает естественная установка в своей наивной вере в реальность к свидетельству очевидности против аргументов разума, указывая на удостоверяемое нашим переживаніем различіе между подлинным явленіем, как присутствіем вещи в ее первичной самости, и подлинным представленіем (образами воспоминанія, фантазіями). Их различіе становится простым различеніем в пределах самого сознанія, сохраняя смысл всего лишь разнообразных мнимостей нашего Я. [И вот здесь у доктрины, исповедующей идеальность представлений, несомненно возникают сложности, с которыми она не справляется: факт неоднородности чувственного материала во внешних по своему характеру представленіях и факт зависимости проявленія этих представлений от телесных органов. Очевидно, что связь Я с принадлежащим ему телом должна иметь такой смысл, чтобы служить посредником в полученіи этим Я информаціи о внешнем мире, и даже если мы усомнимся в возможности наших представлений быть отображеніями (поскольку мы не знаем оригинал), нельзя отнять у них право быть, по крайней мере, знаками этой сферы вещей самих по себе. Даже если предположить, что какая-то форма метафизического идеализма верна, то она не пренебрегла бы этим простым феноменом. Таким образом, тело как протяженная вещь, безусловно принадлежит уже к самосознанию, а именно, к сфере внешнего воспріятія, но при этом очевидным образом является для нашего Я, для сферы внутреннего воспріятія, посредствующим звеном в полученіи им материала для формированія своих представлений. С какой бы точки зренія — идеалистической или неидеалистической — мы ни посмотрели, в этой двуаспектности проявляется психофизическая цело-купность самости, у которой предельная внешняя граница ее собственных органов охватывает устойчивой связью чистое «здесь» нашего Я. Сначала периферию имманентной сферы образует собственное тело, будучи причастным как к внешнему миру, так и к внутреннему. Затем внутренний мир в качестве самосознанія, охватывающего пространство внутренних и внешних воспріятий, снова включает внешний мир в круг своих представлений. Но как же может какая-либо сфера быть заключенной в своих границах во внешнем мире и в то же время заключать в себе внешний мир?].

 

Констатація того факта, что радикальный дуализм, увековеченіе двуас-пектаого взгляда на мир в духе окказіонализма есть нечто саморазрушающееся, ведет к признанию аффицируемости нашего Я посредством чувств и аффицируемости мира, известного нам только в своем феноменальном выраженіи, посредством действующего Я. Право на такое признаніе философія опять же получает благодаря своеобразному положению принадлежащего нам тела относительно Я, его тотальной сходимости вокруг чистого «здесь»

 

69

 

и его внутреннему порядку. Будучи системой, проницаемой для чувственных энергий, идущих изнутри наружу, и в той или иной степени подверженной импульсивным движеніям, обладая свойством быть обращенной вовне и частично являясь системой, данной как нечто внешнее, центром которой оказывается Я и глубинное многообразіе которой кажется полностью претворенным в связность актов и представлений, а ее пограничные поверхности при всей своей предметности (то есть вопреки их представляющему характеру) изнутри выявляют значеніе чувственных и динамических полей и значимых зон исхожденія и вхожденія энергий импульсов и актов воспріятія, - благодаря всем этим качествам тело представляется искомым мостом от внутреннего мира к внешнему.

 

А так как тезис имманентности должен был разрушить все мосты между Я и внешним миром, то переход изнутри наружу и снаружи вовнутрь невозможно представлять себе как пространственную схему непрерывного вхожденія и исхожденія, как убеждает нас в этом и абсолютная разнородность протяженности и глубинности. Способ такого перехода вообще остается безусловно непостижимым. В данной проблемной ситуаціи можно попытаться представить этот переход только в форме элемента, в равной мере безразличного как к внешнему, так и внутреннему миру, как к телу, так и к душе, — элемента, из которого, в конечном счете, складываются оба этих мира. Такой пограничной реальностью, обнаруживающейся в зонах входа и выхода моей самости как тела среди многих других тел и как некоторого Я, располагающегося в данном теле, наделенном органами движенія и чувствованія, является ощущеніе — исходный материал всех представлений.

 

В этом понятіи и во всем, что с ним очевидным образом связано, мы достигаем пределов допустимого для картезианской альтернативы: одновременного полаганія предпосылок к самопреодолению дуализма двух миров по законам его собственной перспективы.

 

Конечно, «ощущеніе» не считается подобного рода предпосылкой и, рассматриваемое в качестве элемента представленія оно, как и последнее, включается во внутренний мир. На практике естествоиспытатель руководствуется подобным взглядом на вещи, так же, как и психолог. Ощущеніе отделяется от ощущаемого в соответствіи с теми различеніями, которые обнаруживает непосредственная очевидность переживанія. И в том, что такая точка зренія представляется уже естественным следствіем внешней обращенности органов чувств, можно увидеть даже некоторую реабилитацию наивной установки: нет ничего в сознаніи, что не прошло бы каким-либо образом через чувства. Вещи, силы или нечто, чему названія мы не знаем, аффинируют периферийные органы нашей самости, проходят через чуждую им самим среду (нервную систему с ее специфическими чувственными энергіями) и после трансформаціи в психическую реальность воспринимаются нами как ощущенія. Из этих ощущений строится чувственно созерцаемый мир, включая мое собственное тело с его внутренним бытіем.

 

Если же мы захотим выйти из дуализма двух миров, следуя законам его собственной перспективы так, как это делает позитивизм, то и в этом случае слой элементов ощущенія может послужить нам в качестве реальной опорной поверхности. Для этого требуется только представить «ощущеніе» как психофизически индифферентный или нейтральный конструктивный элемент, не являющийся уже исключительной принад-

 

70

 

лежностью ни мира внешнего, ни мира внутреннего. Между тем пограничным положеніем ощущенія не исчерпывается его элементарный характер: оно в той же мере является нейтральным по отношению к различию акта и предмета, в какой и безразличным к разделению на субъект и объект. Пример мыслителей неокантианской школы, например, Мюнстерберга, показывает, что отношеніе полярной противоположности между субъектом и объектом, затрагивающее слой индифферентных элементов, может пересекаться даже с полярной противоположностью природы и души. Во всяком случае, в развитіи позитивистской доктрины мы обнаруживаем стремленіе преодолеть внутреннюю локализацию ощущений в пределах психики и представить их как чистые пограничные данности, что пытается, к примеру, сделать Цийен в своем понятіи гигномена.

6. Недоступность чужого Я на началах сенсуализма

 

Но даже позитивистское истолкованіе понятія ощущенія не может преодолеть неустойчивости и проблематичности доктрины двух миров. И здесь мы снова останавливаемся перед этим странным феноменом фундаментального порядка — различеніем аспектов внутреннего и внешнего, и с нашей принципиальной неспособностью совершить переход от одной из этих опытных установок к другой, избегая скачков. Сохраняются и противоречія между самопониманіем естественного мировоззренія, как оно свойственно практическому и научно оріентированному человеку, и философіей. При этом не следует забывать, что практик и эмпирик в своем наивном и критическом реализме преодолевают затрудненія реалистической жизнеустановки, на которые указывает философія, совершенно примитивным способом или же вообще обходят их.

 

Важное значеніе пріобретает, без сомненія, методический аспект фун-даментализаціи понятія ощущенія. Все, что можно рассматривать как данное, она ограничивает кругом чувственной матеріи. Из многообразія наличного выбираются только те его составные части, которые могут быть включены в определенное поле чувственного воспріятія. В таком случае не только несозерцаемые компоненты опыта, на которых как раз основывается единство налично существующего, его духовный облик, ценностный характер и категориальная определенность, должны быть еще даны, но и созерцаемые, хотя и формальные, чувственно не воспринимаемые компоненты, такіе как гештальтное качество, ритмика, положеніе («структура поля»), могут выпасть из состава «действительно» наличного. Дано может быть, следовательно, только чувственное, принимающее атомарную структуру после выпаденія всех нечувственных, комплексообразующих отношений и функций.

 

И все же чтобы оправдать цельность явленія, необходимо обратиться к этим устанавливающим единство функціям. Они необходимым образом получают толкованіе как нечто привходящее к атомарной данности, как субъективное, или, иными словами, психическое. Тогда они не даны, а привнесены субъектом и должны рассматриваться единственно как следы его вліянія. Власть субъекта простирается настолько, на-

 

71

 

сколько в явленном нам мире обнаруживаются нечувственные и системные черты. Если же задачей науки оказывается выделеніе в явленіи максимально чистой формы объективного, то любые нечувственные и системные качества несомненно отпадают как данности вторичного порядка и продукты деятельности субъекта. Ведь фундамент науки строится исключительно на чувственном материале. Современные физіологія и психологія чувств, отвергающіе предубежденія сенсуализма, содержат множество убедительных примеров сущностных взаимосвязей между допущеніем атомарной структуры ощущений и убежденностью в существованіи функций единства, таких как «ассоциація» и «апперцепція», посредством которых может быть воспроизведена целостность явленія.

 

Отождествленіе протяженного бытія с внешним миром, или соответствіе, устанавливаемое между физической природой, механизмом и внешним воспріятіем, утверждает свое значеніе для исследовательской практики только на основаніи принципов методического сенсуализма. Внешнее воспріятіе связывается с чувственными ощущеніями, соответствующими чувственным полям на поверхности тела. Эти ощущенія образуют совершенно неупорядоченное многообразіе; порядок привносится в них двумя способами: 1. посредством актуализаціи функций субъекта — в этом случае перед нашими чувствами возникает явленіе; 2. посредством объекта, другими словами, того, что скрывается за ним, - в этом случае на основаніи законов механики и математики все данное нам становится объяснимым и ясным для нашего рассудка. То же самое значимо и для пространства внутреннего воспріятія, которое мы пока оставляем без вниманія.

 

На этом основаніи и получает свое реальное объясненіе принципиальный скепсис ученых-эмпириков и философов относительно возможности непосредственного соприкосновенія с чужой душой (Psyche). «Нечто имеется» прежде всего означает в целом: я состою с ним в связи, доступной воспріятию. При этом исключается воспріятіе чужой психической реальности, поскольку оно является внешним воспріятіем, оріентированным по принципу альтернативы только на физическую реальность. Эта проблемная ситуація дала начало всем известным теоріям, пытающимся истолковать характер сознанія находящихся вне нас одушевленных существ и возможность их познанія. Первичная убежденность в том, что «другой» человек представляет собой физический предмет (ведь «снаружи» у него также есть только тело), подводит к вопросу о том, каким образом мой взгляд оказывается способным соприкоснуться сквозь эту физическую поверхность с душевными движеніями, лежащим «позади» нее? Создавались все мыслимые варианты ответа -только для того, чтобы оставить в неприкосновенности здесь-располо-женіе психического и там-расположеніе физического, поскольку при отсутствіи необходимости преодолевать разделяющую их пропасть любое представленіе о возможности существованія вне меня других Я стало бы безпредметным. Как только соотнесенность психической реальности с «здесь» и физической реальности с «там» утрачивает характер фундаментального основоположенія, а внешнее и внутреннее воспріятія пріобретают значеніе векторов взаимодействія, совершенно «подвиж-

 

72

 

ных» относительно различія между мной самим и другими, также отпадает, не получив, конечно, своего разрешенія, и проблема воспріятія и постижимости другого Я36.

 

Ощутимые последствія принцип методического сенсуализма имеет для сравнительной психологіи: здесь от отношенія к нему зависит существованіе целой научной дисциплины. Несомненно, положеніе осложняется еще и тем, что в игру вступают и многіе другіе соображенія принципиального порядка. Видовая отчужденность животных организмов от человека - как бы мы не оценивали наши возможности проникновенія во внутренний мир животных или даже растений — ставит под вопрос способность человека настолько дистанцироваться от своей человеческой природы, чтобы избежать всякого антропоморфизма в истолкованіи душевной жизни чуждого себе вида. В любом случае вопрос о пределах воспріятія чуждой нам реальности в целом оказывается решающим для судеб психологіи, избегающей установок бихевіоризма и действительно оріентированной на исследованіе чуждой нам душевной жизни.

 

Поэтому вплоть до новейшего времени большой урон исследованіям по зоопсихологіи наносило то, что в самой постановке этой проблемы ученый мир видел пренебреженіе методом строгой науки. Біологи возражали против нее следующим образом: можем ли мы допускать постановку психологических вопросов относительно таких существ, которые мало того, что принципиально отличаются от человека по своей организаціи и образу жизни, но и с которыми представляется невозможным, или по крайней мере, весьма проблематичным, достиженіе пониманія посредством звуков, знаков и даже мимических движений? Оправдан ли наш отказ от надежно зарекомендовавших себя принципов каузального исследованія в пользу понимающего истолкованія опытом длительного наблюденія над высшими позвоночными, накопленным охотниками и дрессировщиками? Могут ли пугливый взгляд лани, просящая поза собаки, яростное рычаніе льва при всей их зримой убедительности представлять для нас нечто большее, чем простую метафору? Пусть даже многіе высшіе животные благодаря некоторому сходству своих органов или внешнего вида с человеческими ведут себя так, как будто бы они были движимы человеческими аффектами, побужденіями и представленіями. Может ли ученый-исследователь видеть здесь что-то иное, нежели это самое «как будто»?

 

Ответ был один: поскольку непосредственный доступ к внутренней жизни животных и растений, подобный тому, какой обезпечивает нам наше, пусть и скудное, языковое общеніе с другим человеком, для нас закрыт, мы должны довольствоваться здесь признаніем своего «Ignorabimus».* Теоретико-познавательный тезис, поддерживаемый сторонниками декартовской школы, гласил, что психологія возможна только тогда, когда мы прямо постигаем психическую реальность, то есть в конечном счете, в интроспективном самонаблюденіи, когда человек обнаруживает в своей рефлексіи непосредственно доступные только ему одному феномены. Потому такіе исследователи, как Бер, Бете и фон Икскюль и требовали объективной, избегающей опоры на какіе-либо психологическіе понятія, терминологіи для исследо-

 

: Никогда не узнаем (лат.).

 

73

 

ванія жизни. В особенности Икскюль выдвигал на передний план вместо психологіи животных біологию как науку, которая устанавливает поддающийся объективному контролю порядок отношенія стимула и реакціи в устроеніи каждого животного. С этой точки зренія, научная программа зоопсихологов имеет своим предметом не навеки сокрытый для нас внутренний мир животных со свойственным им чувствами и самочувствіем, а окружающую среду, то есть изменяющуюся в соответствіи с обстоятельствами форму единства тех моментов, которые оказывают вліяніе на животных и на которые они сами, в свою очередь, могут оказывать вліяніе. Никакой крип-топсихологіи, но только фенологія поведенія живого существа: объясненіе видимого нами образа действий животного на основаніи чувственно воспринимаемых данных.

7. Требованіе пересмотра картезианского принципа альтернативы в интересах науки о жизни

 

Эта программа, строго соответствующая рабочим условіям экспериментального исследованія, оставляет в стороне важнейшіе вопросы — механизм или витализм, автоматизм или спонтанность жизненных процессов — и ограничивает целеполагающіе установки сравнительной «психологіи» кругом когнитивных средств чувственного воспріятія. Эта строгость абсолютно необходима для окончательного изгнанія из науки того антропоморфизма, который, например, сопровождает сообщенія о разумном поведеніи гуся господина фон Остена, эльберфельдских рысаков господина Кралля, собаки по кличке Рольф, принадлежащей фрау Мёккль из Маннгейма, и характеризует обиходные представленія всякого любителя животных. Единственно, нельзя оставлять без вниманія вопрос, в каких рамках — максимальных или минимальных — следует рассматривать программу Икскюля.

 

Если реализовать ее в максимальном формате, то все вопросы, поставленные так называемой зоопсихологіей, должны будут в этом случае решаться с позиций физіологіи раздражимости и физіологіи движенія. Но фактически біологія Икскюля (исследованіе жизненного проекта) видит эту программу вовсе не в таком свете. Она ограничивается исследованіем различных форм раздражимости и реакций, характерных для животных с определенным типом организаціи, вовсе не из-за своего отрицательного отношенія (в смысле догматического механицизма) к целевым установкам сравнительной психологіи, а по причине их очевидной нереализуемости вследствіе ограниченности имеющихся в ее распоряженіи средств. Икскюль нисколько не ставит под сомненіе, что мы можем открыть здесь еще и иную сторону идеи «жизненного проекта». Он только оспаривает ее эмпирическую удо-стоверяемость, не отбрасывая при этом с порога возможность такой (неэм-пирической) попытки. Сама идея проекта предполагает, что он больше суммы реализующих его факторов. В этом случае нам нет надобности даже в проектах целеполагающего и целесообразного характера — смысл проективности исполняется уже там, где образ целостности очерчивается в упорядоченности элементов. Поэтому жизненный проект как единство раздражений, на которые организм избирательно отвечает, а также, безусловно, и его ответных реакций, не может быть тождественным сумме воспринимаемых

 

74

 

нами процессов подобного рода. Это само по себе невоспринимаемое, но обнаруживающееся в протекающих процессах единство сферы, заключающей раздраженіе и реакцию в предзаданные им рамки, не является, таким образом, исключительной принадлежностью ни органического тела, ни окружающего его мира. Если имеются подобные «проекты», то органы чувств и органы движенія не могут предшествовать миру вещей, для которого они существуют, — и наоборот.

 

Как же обстоит нынче дело с доказательством существованія таких проективных форм жизни или категорий витальности, которые равно изначально «предпосланы» и организму и соотносимой с ним окружающей среде, или, другими словами, которые в качестве организующих идей накладывают свою печать на оба указанных регіона бытія? Конечно же, эмпирического наблюденія и эксперимента хватит ровно настолько, чтобы только определенным образом очертить апріорные формы жизненной организаціи, проявляющейся в животном теле и в «его» окруженіи. К примеру, только экспериментально можно доказать тот факт, что прозвучавший в непосредственной близи от ящерицы пистолетный выстрел не представляет для нее акустического раздражителя, чего нельзя сказать о скребущих звуках, шелесте и шуршаніи. Смысл же этого факта, напротив, проясняется на основаніи принципа біологической обусловленности порога раздражимости, согласно которому каждый организм замечает в окружающем мире только то, что может иметь для него какое-то біологическое значеніе. Всякая эмпирически установленная вписанность организма в окружающую среду, как и приспособленность окружающей среды к организму непосредственно указывают на всеобъемлющіе закономерности, равно подчиняющіе себе и живого субъекта, и мир. Но из самого эмпирического опыта мы не можем уже заключить о том, что ни один из противостоящих другому агентов этого отношенія не имеет пріоритета перед другим. Здесь мы подходим к границам компетенціи эмпирического исследованія жизненного проекта и даем место аналитике витальных категорий.

 

В более развернутом смысле в исследованіи жизненного проекта открывается тогда еще один, неэмпирический, аспект, касающийся этой своеобразной проблемы взаимного согласія живого существа и окружающей его среды. Как ее помыслить, как она возможна? Обратиться ли к гипотезе надиндивидуальной души, к которой вернулся в последнее время Бехер, или же вообще обойтись здесь без всяких гипотез, ревностно направив все свои усилія на изученіе сущностных законов органического? И не следует останавливаться далее на выраженіи «категорія витальности»: ничего особенного оно в себе не заключает. Если же, однако, нам необходимо установить, существуют ли в действительности законы связи между живым существом и миром, законы их согласія, согласованія и одновременного формообразованія, имеющіе своим основаніем форму чтойности (Wasform), сущностную структуру жизни, то есть материально-апріорные законы, то нужно также доказать, что они должны обладать статусом категориальных законов.

 

В философском словоупотребленіи категоріей называется такая форма, которая подчиняет себе опыт, но сама из опыта не выводится; форма, не ограниченная сферой активности субъекта, но захватывающая и пространство

 

75

 

объективного, почему в ее власти находится не только предметный опыт, но также и сами предметы. Соответственно, категоріи представляют собой формы, не принадлежащіе ни субъекту, ни объекту исключительно, и в силу своей нейтральности способные сводить их воедино. Категоріи являются условіями возможности такого совпаденія и согласія двух сущностно разнящихся и независимых друг от друга величин, при котором их уже не разделяет непреодолимая пропасть, но в то же время между ними нет и прямого взаимовліянія.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина