Рикёр П - История и истина - страница 37

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

В противоположность этому, оріентированная на специфическіе деятельные способности критика ценностного смысла чувств обнаруживает определенные эстезіологическіе законы, в соответствіи с которыми различные модальности чувственных ощущений пріобретают принципиальное значеніе для структуры личности как неповторимого единства тела и души. Тем самым обретают новую ценность начала, относящіеся к психофизическому витальному слою человеческого существа и под вліяніем естествознанія традиціонно рассматривавшіеся как телесные, соответственно, душевные свойства. Телесно-душевные свойства сразу обнаруживают в этом свой апріорный аспект.

 

И если мы не развиваем достиженія эстезіологіи дальше на этом пути, то исключительно для того, чтобы обезпечить возможно полный контроль за достоверностью ее результатов. В науке нет более надежного критерія для определенія обоснованности какого-либо открытія, нежели его подтверж-даемость, обнаруживающаяся на путях примененія иного, отклоняющегося от первоначального, метода. Для такого подтвержденія и должен быть найден новый метод.

 

Он получает свое негативное определеніе в том, что исходит не из опыта наук о духе, и еще более радикально — что он вообще не исходит ни из какого опыта. Эстезіологія «критически» подходила к делу и путем регрессіи вырабатывала из наличных объективных образований сами условія объективаціи. Новый метод не может повторять это, то есть он не может быть «критикой», регрессивной аналитикой. Конечно, позитивно он определяется своим предметом. Этот предмет не задан ему предварительно. А поскольку предмет не принадлежит опыту, и потому до начала самого исследованія в нашем распоряженіи нет характеризующих этот предмет понятий, он получает свои очертанія лишь в процессе ограниченія изначально поставленной проблемы.

 

Для этого проблема прежде всего должна получить такую форму, которая действительно способствовала бы определению предмета. Рассматриваемая в перспективе субъекта познанія, она пріобретает следующий вид: имеет ли для предметов, проявляющихся в двух аспектах, этот раскол значеніе, задающее альтернативные познавательные установки относительно этих предметов, или нет? В плане предметности это звучит так: обладают ли предметы, проявляющіеся в двух аспектах, исключительно альтернативными характеристиками, так что единство предмета не дано определенным, а задано как еще только определимое, или же определенные черты единства имманентны, другими словами, предданы этой двуаспектности? А может быть, скорее сама двуаспектность обусловлена подобными предданны-ми ей чертами единства и вплетена в их сущность?

 

86

 

Чтобы избежать опрометчивого предвосхищенія в выборе предмета (поскольку проявленіе двуаспектности еще и у других, существующих вне меня, предметов представляется как раз проблематичным и резко оспаривается картезианством) и в интересах метода ни в каком отношеніи не отталкиваться от опыта, мы воспользуемся косвенным методом исследованія. Остается еще нерешенным вопрос, не связан ли с реальностями, которые должны принадлежать в равной мере к тем же сферам бытія, что тело и душа, и ни к одной из них полностью, наглядный смысл. Это следовало бы допустить, если бы благодаря таким реальностям был исключен распад существующих, наглядно зримых, природных вещей на вещи, доступные только внешнему зрению, и вещи, зримые только изнутри (сокровенные). Для этого указанные реальности не обязательно должны быть чувственно наглядными: о том может свидетельствовать упорный отказ от них в науке. Однако то, чего не достает даже чувственной наглядности, может поэтому иметь функціональную ценность для созерцанія: ценность, раскрывающуюся только в сфере созерцанія. На проясненіе этого вопроса и необходимо прежде всего оріентировать исследованіе. Это и будет почвой для дальнейших разработок в том случае, если мы хотим вообще обойтись без всяких предвзятых установок и ничего не заимствовать из опыта.

 

Наше время имеет мужество утверждать в философском плане примат объекта, у него также есть силы для доказательства этого. Однако в философіи все еще господствует склонность придерживаться формального и отдавать все вопросы материального порядка на откуп отдельным наукам и тем самым опыта: ведь нелегко дистанцироваться от вековых традиций теоретико-познавательного формализма. Правда, издавна у нас теснее связь с конкретными объектами культуры и исторіи, чем с конкретной природой, поскольку науки о духе предусматривают наличіе материально-апріорных связей в самой плоскости своего опыта и своих построений. Без знанія того, что означают понятія «характер», «личность», «государство», «хозяйство», какіе возможности они открывают, без сущностного созерцанія и проникновенія в формы модуляціи сущности не существуют ни историческая наука, ни науки о духе. Сцепленіе опыта наук о духе с философіей оказывается столь прочным потому, что даже простая артикуляція объектов этих наук (не говоря уже об их теоретических построеніях) осуществляется на преднайденной основе, слагающейся из сущностных законов и зримых целей, без которых духовно-историческая реальность просто не существует. Точное естествознаніе, напротив, покоится на совсем иных основаніях; оно обладает предметной .автономіей и в той мере свободно в сфере своего опытного познанія и теоретических построений от вліянія философіи и конкретной природы, в какой последніе ему подвластны. И наоборот, вліяніе естественнонаучных открытий на философию сужалось в той мере, в какой она видела в естественнонаучном методе единственный способ познанія природы. И не существует конкретной философіи природы, пока остается в силе тот догматический или методический антропоцентризм, который обусловливает альтернативу аспекта тела и аспекта сознанія, — так же, как и она обусловливает его.

 

О том, какое значеніе имеет эта проблема, можно было составить себе ясное представленіе на основе связей, рассмотренных выше. От решенія

 

87

 

вопроса, имеет ли картезианская альтернатива фундаментальный или нефундаментальный характер, зависит решеніе множества основополагающих проблем философіи и наукоученія. Но только реальная исследовательская работа откроет нам естественную форму их взаимосвязи, а тем самым и масштаб затронутых нами вопросов.

Глава третья Тезис

1.Тема

 

Обладает ли для предметов, проявляющихся в двух аспектах, то есть для тех, чей данный в созерцаніи внешний образ отмечен разделеніем на внутреннее и внешнее, это разделеніе значеніем, задающим альтернативные познавательные установки относительно этих предметов, или нет? Характеризуются ли предметы, проявляющіеся как единства внутреннего и внешнего, только альтернативными определенностями, при которых единство предмета не дано как определенное, но задано в его идее как еще только определимое, или же определенные черты единства уже включены в двуаспектность, другими словами, предданы, сопутствуют ей? А может быть, эта двуаспектность даже обусловлена такими чертами единства и заложена в их сущностной структуре? Уживается ли при этом распад на два несообщающихся между собой аспекта с единством предмета в созерцаніи и в каком случае это возможно? По отношению к каким предметам возможна сходящаяся зрительная установка относительно двух принципиально расходящихся предметных сфер?

 

Внутреннее и внешнее как пространственные аспекты определяют хоть и расходящіеся, но не исключающіе между собой сообщенія стороны одного предмета. Внутрь кувшина можно попасть извне, и это трансформація осуществляется в одном пространстве. Стенка кувшина, в наибольшей мере выступающая вовне в каком-то определенном месте, при условіи сохраненія ею постоянной толщины обладает в том же самом месте соответствующей ей изнутри вогнутостью. Выпуклое и вогнутое различаются полярностью и достаточно только вращенія, чтобы они совпали. Внутреннее может здесь стать внешним, а внешнее — внутренним, как это видно на примере вывернутой перчатки, когда преодолевается левая и правая полярности «конгруэнтных противоположностей», как называет их Кант.

 

Принципиально расходящіеся сферы, на сопряженіи которых должно покоится единство предметной структуры, хотя и соотнесены друг с другом как две полярные противоположности подобно пространственно внутреннему и пространственно внешнему, но в отличіе от последних не сообщаются друг с другом. Концепція двусторонности Фехнера, восходя-

 

щая к Декарту и Спинозе, стремилась примерно к такой же формулировке отношенія природы и души, внешнего и внутреннего, которая именно в своих оріентированных на созерцаніе основоположеніях вызывает в памяти соотношеніе пространственных определений внешнего и внутреннего. Приводимые Фехнером примеры апеллируют к этому. Наоборот, для успешного продвиженія анализа, который даст нам ответ на поставленные выше вопросы, необходимо именно потому воздерживаться от неуместного сравненія существенных определений соположенія несообщающихся друг с другом сфер с пространственно определенным отношеніем внутреннего и внешнего, что речь идет об исследованіи данных в созерцаніи пространственно определенных предметов. Это позволит ясно отделить пространственно обусловленные отношенія внешнего и внутреннего от пространственно необусловленных, и резко выделить те черты единства, которые, если их рассматривать с одной сходящейся точки зренія (то есть в рамках чувственного воспріятія), выражают одновременно и расходящіеся аспекты предмета.

2. Двойной аспект в способе явленія вещи в воспріятіи

 

Всякая вещь, воспринимаемая в полноте своих вещных качеств, проявляется в соответствіи со своей пространственной границей как сконцентрированное вокруг ядра единство свойств.

 

Дерево перед моим окном есть не просто сумма цветовых данных, сведенных воедино в одном образе; когда я вплотную приближаюсь к нему, в нем не просто суммируются мои осязательные и обонятельные ощущенія; и в шуме его ветвей нельзя видеть всего лишь некоторое, возможно, завершающее дополненіе к сумме его явлений. Если не рассматривать его как отчетливо представшую перед моим взором фантастическую картину, или как иногда витающий во сне и в открытом Йеншем эйдетическом сознаніи чистый, живущий на границе иллюзорного представленія и подлинного воспріятія образ, это дерево вне меня представляет собой прежде всего некоторую самостоятельную величину. Вокруг него собраны свойства, в которых оно само манифестировано. Чувственные данные, связанные всеохватывающими и доминантными гештальтными качествами + не исчерпывают себя в построеніях фантомов пестрого, призрачного и как бы поверхностного порядка, и не могут оцениваться как моменты, лишь внешним образом присоединенные к субстанціи и при желаніи от нее отделимые, то есть ее скрывающіе. В них и в качестве их проявляется самостоятельно утвержденная вещь — дерево, и всякий обладающий чувством реальности человек должен сказать: на коре дерева есть трещины, у дерева есть зеленые листья. Они принадлежат самому этому дереву как его определенности.

 

Вследствіе этого к сущности рассматриваемой нами структуры относится то, что чувственно-наглядные данности (это утвержденіе выражает описанное выше положеніе вещей, но только в обратном порядке) указывают на эту вещь как «ее» свойства, неразрывно связанные с ее смысловым средоточіем, которое тем не менее само не исчерпывается ими без остатка. Лист обладает на своей поверхности качеством зеленого, но нельзя утверждать, что зеленое

 

90

 

обладает качеством листа. В этом обладаніи (которое равнозначно в данном случае отношеніям принадлежности и опоры) наглядно проявляется зависимость свойства от субстанциальной сердцевины вещи, отличіе принадлежности от самостоятельности.

 

То, в чем вещь реально проявляется и что может быть чувственно удостоверено как дерево, чернильница, представляет само по себе только одну из безконечно многих возможных сторон (аспектов) этой вещи. Для созерцанія эта реальность есть, безусловно, сама вещь — но рассматриваемая с одной стороны, не вся целиком, поскольку «сразу» она нашими чувствами реально не удостоверяется. Эта реально присутствующая сторона только имплицирует целиком всю вещь и предстает как включенная в нее, хотя невозможно привести свидетельства чувств ни для определенія вещи в целом, ни для характеристики видов и форм включенности. Можно повернуть эту вещь, чтобы рассмотреть ее со всех сторон, разрезать ее на какіе угодно части — чувства будут удостоверять только то, что перед нами срез структуры, пусть не сразу проявляющейся, но тем не менее наглядно присутствующей в качестве чего-то целого.

 

Реальный (удостоверяемый) феномен отсылает от себя к этому несущему целому и тем самым в известных пределах выходит за собственные рамки, поскольку он сам раскрывается как прорыв, аспект, про-явле-ніе, манифестація самой вещи. В этом переходе (Transgredienz) за пределы смыслового содержанія явленія и состоит чувственно не удостоверяемый характер принадлежности реального феномена к целой вещи. Именно потому, что эта черта трансгредіенціи сопутствует определению реального феномена, последний и представляет собой нечто большее, чем просто взгляд на какую-то вещь, — он есть аспект, сторона самой вещи.

 

Относительно конкретного явленія вещи существуют два вектора трансгредіенціи, которые, своеобразно коррелируя с пространственными определеніями, существенно роднятся, хотя и не совпадают между собой: транс-гредіенція из феномена «в» вещь и «вокруг» вещи. Первый вектор направлен на субстанциальное ядро вещи, второй - на все другіе ее возможные стороны. К реальной картине вещи, если она должна восприниматься как присутствующая вещь, принадлежит эта двойная направленность взгляда, и только для такого двояко оріентированного взгляда пространственно определенный и чувственный феномен проявляет себя как организованное вокруг ядра единство сторон, как вещь.

 

Кант, Гегель, а в наше время и Гуссерль, заслуженно выделяли этот закон необходимой односторонности явленія воспринимаемой вещи, скрывающей в себе безконечную многосторонность в силу проницаемости ее являющейся природы. Сердцевина вещи, «ось» ее бытія, не является ни действительно имманентной явлению, то есть удостоверяемой, обнаруживаемой в нем, ни трансцендентной ему, то есть примышляемой к явлению и потому никак с ним не сообщающейся. Вследствіе этого, как говорил Гуссерль, в явленіи вещь необходимо оттеняется. Названный закон значим не потому, что мы не можем распространить свои чувства повсеместно, и даже напряженіем всех чувств, сконцентрированным на тотальности вещи, не можем воспринять ее в целом, а потому, что к сущности явленія чего-либо, что само не сводимо к одной кажимости, принадлежит

 

91

 

аспективность, односторонность бытія (das Von einer Seite Sein). Поэтому аспективность выражает далеко не субъективность, а только гарантированную со стороны явленія возможность противостоянія субъекту. Не следует путать аспективность, как относящуюся к самому объекту включенность его в границы и как структурно связанную с его явленіем привязанность к определенной стороне вещи, с остающимися в нашем сознаніи образами воспріятий и представлений. Те, кто рассматривает гуссер-левский закон оттененія вещи в явленіи в качестве рецидива субъективно-идеалистических построений, демонстрируют слишком большую зависимость от интерпретаціи этого закона самим Гуссерлем и недостаточно ясно представляют себе указанное различіе между аспективностью и субъективностью.

 

В воспріятіи реального феномена уже предвосхищены векторы движенія в глубину самой вещи и вокруг нее. Это предвосхищеніе можно было бы наглядно выразить следующим образом: вещь является нам как «глубокий» континуум различных аспектов. «Вглубь» и «вокруг», безусловно, кажутся исключительно пространственными предикатами. Опираются ли тяготеніе к глубине и тяготеніе к многосторонности на пространственную определенность вещи или же, наоборот, они являются основаніем для ее пространственной определенности?

 

В любом случае, уже сама постановка вопроса исключает возможность отождествленія этих реальностей. Быть пространственно определенным означает обладать отчетливыми пространственными границами. Как пространственно определенное образованіе каждая вещь обладает своими размерами и занимает определенное место; прибегая к наглядности, можно сказать, что у нее есть свои контуры, зримая периферія и зримый центр. Пространственный центр и стороны предмета можно соединить вытянутым пальцем, чего не скажешь о центре и сторонах как конституирующих вещь характеристиках. В той мере, в какой соединеніе несущих свойства сторон предмета в его центре не может рассматриваться как всего лишь метафора для выраженія непространственных отношений субстанциального ядра предмета к его свойствам, в той же мере это соединеніе не может существовать и в пространстве. Таким образом, хотя конституирующіе предмет моменты и моменты пространственные в созерцаніи неотделимы друг от друга, они не идентичны между собой.

 

Закон, по которому всякое сущее имеет определенные свойства и проявляется только в этих свойствах, не переходя в них без остатка, справедлив и для непространственной реальности душевной жизни: воля, чувство, мысль представляют собой нечто большее, нежели те стороны, которыми они обращены к сознанию. Для подобного отношенія трансгредіенціи между феноменом и содержательным ядром психической реальности пространственные образы могут иметь скорее только метафорическое значеніе, хотя отношеніе между феноменом и реальным содержательным ядром, придающее определенностям феномена значеніе свойств, а реальному содержательному ядру — значеніе субстанціи, оказывается одним и тем же как для непространственных реальностей, так и для пространственно определенных. Отношеніе оппозиціи показывает, что структура трансгредіенціи, то есть соотношеніе субстанци-

 

92

 

ального ядра со стороной, или, другими словами, определенным свойством, сама по себе индифферентна к различию пространственности и непространственности.

 

Безцветность этой структуры обусловливает ее сліяніе в неразличимое для взгляда единство со всякий раз особенными структурными формами материала, который ее обнаруживает в своих образованіях, — в пространственным вещах или вещах непространственных, например, в психической действительности. И только умозрительно отделяем мы смысловое отношеніе содержательного ядра предмета к его свойству от материально обусловленного способа его существованія. Это делает доступным пониманию или, по крайней мере, находит форму выраженія для того, что действительно открывается в вещи в ее временном существованіи, когда она подвергается разрушению: очевидная отделимость того начала, которое в качестве некоторой реальности занимало пространство, от субстрата, которым оно заполняло это пространство в пластическом единстве формы и матеріи. Так например, пепел, в который превращается сигара, является свидетельством бренности одновременно и формы, и матеріи, то есть безразличія к их функціи представлять реальность, к их качественной принадлежности к некоторой реальности. И если первоначальный феномен сигары не более истинен, чем «ее» нынешний, если он был столь же реален в прошлом, насколько реален в настоящем, тогда то начало, которое пережило превращеніе одного феномена в другой, должно быть независимым и от способа их существованія. Гегель в «Феноменологіи духа» показал, почему у сознанія не остается здесь больше возможностей для пространственной интерпретаціи содержательного ядра и для определенія субстанціи действительного как еще и его середины. И по мере исчезновенія явленія мы вынуждены прибегать к тому, что занимает пространство, не заполняя его, - к силе. Статическая характеристика сущности предметного ядра уступает место динамической.

 

Для пространственно определенной вещи в воспріятіи конвергенція всех ее могущих проявляться сторон, или заключенных в этих сторонах свойств, вокруг («центрального») содержательного ядра выражает постигнутый в такой форме пространственно невыразимый смысл, соответствующий пространственной определенности вещи. Только размышленіе может удержать от безсмысленных попыток, к которым нас тем не менее каждый раз подталкивает созерцаніе, — посредством реального проникновенія в структуру вещи и последовательного, слой за слоем, вылущиванія ее центрального содержательного ядра, сделать его нам доступным. Пространственно определенная середина не есть смысловая «сердцевина», как это, тем не менее, мнится созерцанию. И пространственную периферию нельзя рассматривать как единство несущих на себе свойства «сторон», как бы к этому не побуждалось воспріятіе. Между конституирующими вещественность моментами — тягой к глубине и тяготеніем к многосторонности, с одной стороны, и моментами, конституирующими пространственную определенность вещи, - глубиной и замкнутой поверхностью, с другой, устанавливаются (и говоря об этом, мы тем самым даем ответ на поставленный выше вопрос) не односторонніе отношенія обоснованія, а исключительно отношенія взаимного обусловливанія. Поэтому в созерцаніи пространственно обус-

 

93

 

ловливающіе признаки оказываются сущностно-необходимо подчиненными пространственно обусловленным, а пространственные (raumhafte) - пространственно определенным (räumliche).

 

Возможно даже, что эта своеобразная закономерность не обошла своим вліяніем и знаменитые метафизическіе споры об отношеніи пространства к субстанціи. Конечно, здесь еще играли роль совсем иные онтологическіе мотивы. Но все же вопрос о том, что является более первичным — пространство или субстанція (понимаемая в смысле силы) — также независимо от характера ответа на него неотвратимо указывает на упомянутые известные отличія пространственно определенных признаков от пространственных, поскольку они становятся непосредственно очевидными.

3. Против превратного толкованія нашего анализа. Более узкое пониманіе темы

 

Несоответствіе исчисляющих методов исследованія прежде всего одной наглядной форме отношенія субстанциального ядра и свойств всякий раз обнаруживается в том, что субстанцию вещи нельзя представить ни как совокупность ее свойств, ни также как совокупность всех тех элементов, к которым ее можно редуцировать точными методами. То, что переживается нами в созерцаніи субстанціи, раскрывающейся в свойствах и в то же время остающейся сокрытой в них и за ними, презирает всякую естественнонаучную попытку разложить его на элементы - электроны и энергіи. Субстанція не есть то, из чего она складывается, и внутреннее понимается здесь не в том смысле, в каком волокно называется внутренностью древесной ткани, а опилки — внутренностью деревянной куклы. Поскольку нормативным для естественнонаучного анализа, атомизирующего исходные элементы, является наивное представленіе о том, что расколов вещь на части, нам удастся увидеть ее собственное нутро, ее сущность и ядро, он безусловно не постигает субстанциальности вещи. (Всякому, кто правильно понимает смысл точных методов, очевидно, что описанный взгляд на вещи нельзя относить к числу их недостатков. Только ложная интерпретація смысла и целей естественнонаучной деятельности порождает заинтересованность в том, чтобы отказать даже простому созерцанию в возможности обнаруживать в созерцаемой вещи структуру отношений субстанція/свойства, сводя в соответствіи с принципами сенсуализма ее свойства к простым чувственным данным. Только убежденность в том, что точные методы являются единственными методами познанія природы, заставляет не замечать в вещах ничего кроме того, что поддается объяснению с помощью этих методов).

 

Сколько усилий было затрачено, чтобы на основе данных эволюціонной психологіи или аргументов теоріи познанія лишить силы или поставить под сомненіе тезис о том, что отношеніе ядро/свойства изначально включено в структуру созерцаемой вещи уже в силу ее созер-цаемости. Этот тезис, по мнению его критиков, основывается на толко-

 

94

 

ваніи уже имеющегося опыта, на определенной экстраполяціи, опирающейся на непрерывную ассоциативную цепь, на аккумуляціи интеллектуальных, даже рассудочных процессов сознанія, которые, учитывая скорость реакціи зрелого разума, уже не могут быть извлечены из своей чувственно-наглядной ткани, хотя на самом деле совершенно с ней не совпадают. С этой точки зренія и «субстанція» предстает как усвоенное позже понятіе, которое предполагает для своего осмысленія наличіе определенного опыта обращенія с вещами, не говоря уже о его приложимости к миру нашего опыта. Или еще одно возраженіе: субстанція есть категорія знанія, понятіе рассудка и потому не есть созерцаніе. Одни оставляют за отношеніем субстанциальное ядро/свойства его апріорность, но только ценой отказа от его интеллектуальной раціональности; другіе объявляют это отношеніе сравнительно поздним продуктом опыта, но при этом подчеркивают его рассудочный характер, видя в нем вспомогательную конструкцию, служащую интересам науки.

 

Если какая-либо из этих теорий и имеет смысл, то только потому, что она каким-то образом обнаружила на материале самой чувственности побуждающий к размышлению феномен созерцаемого порядка в форме отношенія субстанція/свойство. Они как раз и хотят объяснить, каким образом осознаваемое созерцаніе приходит к подобного рода странным образованіям. Данные концепціи представляют собой всего лишь попытки истолковать этот предосудительный (ибо несовместимый с фундаментальными принципами естествознанія и с методическим принципом сенсуализма) феномен в соответствіи с принципом сенсуализма, либо в согласіи с ним. Тот факт, что определенное зрелое воспринимающее сознаніе наглядно схватывает, «имеет в виду» (в галлюцинаціи или в действительности) вещи в качестве структур типа субстанція-свойство, не может, в самом деле, отрицать ни одна, даже самая враждебная данному феномену, теорія, не ставя сразу же под сомненіе и саму себя.

 

Важнейшее значеніе пріобретает здесь, однако, исключительно сам феномен структуры, а не его происхожденіе, не его легитимація и не его истинность. Ведь даже объекты иллюзорного воспріятія и галлюцинаціи обнаруживают субстанциальную сердцевину, иначе они не заставляли бы верить в реальность того, чего нет. Субстанциальная сердцевина в ее сущностной корреляціи с качественным характером чувственных и формальных вещественных определенностей представляет собой прежде всего лишь одну особую структуру из всей полноты явленія вещи. Она не входит в реальную картину явленія вещи и вообще не может быть обнаружена ни в какой по возможности реальной картине ее явленія, или, другими словами, не может быть обрисована какими-либо определенными структурными чертами. Только в качестве базы и фона дает она оріентиры для трансгредіенціи возможного явленія к проявляющемуся в созерцаніи единству вещи — самому по себе всегда неполному, но оттененному в перспективе.

 

Лучшим свидетельством того, что предварительный характер всякого понятія вещи, имманентного созерцанию, или, другими словами, всякой интенціи воспріятія, соответствующей такому понятию, не может рас-

 

95

 

сматриваться как признак его внутренней несостоятельности, могут служить (даже если полностью отвлечься от предлагаемого нами анализа) начальные разделы гегелевской «Феноменологіи духа». Процесс избыточного накопленія системных признаков, побуждающий сознаніе переходить от одного состоянія видимого равновесія к другому, пока оно не обретает само себя, начинается в нем с того, что созерцаніе принимает себя за воспріятіе. Оно слишком много возлагает на реально обнаруживаемую феноменальную наличность, принимая ее за то, чем она еще («воистину») не является. С точки зренія соответствія между понятийно-когнитивными и данными в созерцаніи определенностями такая установка может оказаться несостоятельной, и может быть, не прав был и Гегель, приняв сторону динамического принципа соответствія против указанного статического. В дескриптивном плане, однако, он верно представлял себе вещи, то есть мы не можем никак противопоставлять фактической реальности интенціи, имманентной созерцанию и направленной на вещь, двусмысленный статус ее предмета.

 

Первая задача представляется решенной: в пространственно определенном предмете созерцанія мы отделили пространственно обусловленные отношенія внешнего и внутреннего от пространственно необусловленных и тем самым выделили те черты единства, которые постижимы в сходящейся перспективе (то есть в рамках чувственного воспріятія) и одновременно заключают в себе дивергентный аспект предмета. Ибо о принципиально дивергентных, сущностно никак не сообщающихся предметных сферах может идти речь применительно к структуре, определяемой отношеніем содержащего ядро центра к ее свойствам. В этом разделеніи предмет не распадается на части — на никак не проявляющееся, то есть никогда не становящееся внешним, внутреннее, и никогда не становящееся содержательным ядром внешнее, - а просто формируется на его основе в свое типически вещественное единство.

 

И все же ценность полученного результата снижается тем, что дивергенція двух аспектов, определенная как предварительное условіе всякого выявляющегося предметно-вещественного единства, сама в явленіи не выступает. Созерцаніе обнаруживает лишь замкнутое, массивно сконцентрированное образованіе, заключающее под своей поверхностью некоторое внутреннее. И лишь последующий взгляд раскрывает предпосылки тех притязаний созерцанія, которые толкают его за пределы возможного для чувственного познанія, сами оставаясь при этом недоступными для чувственного созерцанія. Только посредством философского размышленія проясняется, что соотношеніе внутреннее-внешнее вообще затрагивает подлинное различеніе двух аспектов, а не просто относительную недоступность внутреннего, сокрытого внешним. Двуаспектность конституирует созерцаемую структуру вещественного тела, но, как всякая подлинная предпосылка, она теряется в обусловленном ею. Именно одномерность созерцаемого предмета скрадывает многомерность его предпосылок.

 

Полученный нами результат обретет дополнительную значимость, если нам удастся обнаружить такіе предметы, которые проявляются не только в силу двойной аспектности, но и в ней самой, то есть такіе, в которых расхожденіе обусловливающих предметность сфер само стано-

 

96

 

вится предметом созерцанія. Задачей нашего исследованія в его конкретном выраженіи будет отысканіе и анализ созерцаемой данности таких предметов воспріятія, в которых отношеніе внешнее-внутреннее выступает как предметное и обусловливающее предметность в образах самого созерцанія, а также последующая разработка существенно значимых выводов.

4. Двуаспектность живой вещи в воспріятіи. Кёлер contra* Дриш

 

Созерцаемые телесные вещи, в которых принципиально дивергентное отношеніе внешнего/внутреннего предметно раскрывается как присущее их бытию, называются живыми. Это определеніе сразу же затрагивает корень проблемы определенія характера присущих живому бытию свойств, которые уже на уровне явленія нельзя поставить на одну ступень с другими свойствами того же тела. Не будет преувеличеніем сказать, что эта проблема единственно и составляет в конечном счете предмет усилий любой теоріи жизни.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина