Рикёр П - История и истина - страница 38

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Вещь, проявляющаяся как живая, естественно, вовсе не выпадает тем самым полностью из ряда вещей как таковых. Существенные характеристики телесной вещи остаются теми же самыми, идет ли речь о живых или неживых телах. Лягушка или пальма подпадают под те же самые законы проявленія вещного (не говоря уже о широкой сфере универсальных, общих для них физических свойств), что и камень или ботинок. Только живые вещи обладают по сравнению с неживыми той добавкой загадочного свойства жизни, которое, несмотря на то, что это только свойство, не только материально изменяет явленіе соответствующей вещи, но и, выходя за эти рамки, вносит формальное измененіе в способ ее проявленія.

 

Здесь возникает вопрос, не следует ли причислить эти измененія к тем феноменам, которые можно объединить под общим названіем комплексно-качественных или гештальтных образований (несмотря на различіе взглядов Крюгера и Кёлера), противопоставив их просто сумма-тивным. Он и будет непосредственным предметом нашего исследованія.

 

Рост или уменьшеніе числа признаков имеет чисто суммативный характер. Признаки образуют связи чистой коъюнкціи (Undverbindungen), примерно так, как раскрашивают сделанный первоначально карандашом рисунок: начальный рисунок последовательно (undhaft) обогащается определенным числом признаков, и завершенное целое обладает большим количеством признаков, чем начальное.

 

Современная психологія справедливо указала на то, что этому чисто аддитивному, последовательному умножению признаков (что само по себе может в известных случаях представлять интерес) соответствует в переживаніи не количественная трансформація обогащаемой признаками картины, как это можно было теоретически предполагать, а ее качественная переоценка. Карандашный рисунок есть нечто целое, и раскрашенный рисунок, в свою очередь, тоже есть нечто целое, обнаружива-

 

с Против (лат.).

 

97

 

ющее в нашем переживаніи определенное сходство с первоначальным рисунком, но (несмотря на факт устойчиво воспроизводящихся свойств) вовсе не тождественность в частях. Даже суммативно скомпонованный, он представляется нам целостным. В явленіи целостный гештальт первичен, и только изолирующая абстракція представляет его сложенным из частей. Хорошо известны примеры музыкальных образов, аккордов, мелодий, или мимических выражений, когда чисто количественные измененія в построеніи образа сопровождаются преобразованіями целостного характера в переживаніи его явленія. В воспріятіи постоянно воспроизводится изначально отмеченный своим отличіем феномен, не отказывающийся от внутренней обособленности, несмотря на большее или меньшее сходство с другими феноменами.

 

Естественно, сам собой напрашивается перенос описанной закономерности на феномен одушевленной вещи. Видимо, мы имеем здесь дело с объектами, подобными тем упомянутым выше агрегатам, явленіе которых отмечено печатью специфической целостности: вариаціи признаков обусловливают тотальные качественные измененія, добавленіе или изъятіе одного изолированного элемента сопровождается тотальной изменчивостью общей картины. Своеобразное превалированіе свойства быть живым в явленіи живого тела над другими свойствами, такими как, например, форма, цвет, размеры, вес, противоречащее прежде всего самой природе свойства, наверное, можно таким образом истолковать в рамках гештальттеоріи. Это пытался сделать В.Кёлер в своей статье «Проблемы гештальта и начала теоріи гештальта»37. Для философа особый интерес вызывает представленная в ней тенденція к преодолению с новых позиций существующей альтернативы «механицизм/витализм».

 

В дискуссіи о возможности каузального сочлененія явлений жизни стороны традиціонно исходят из трех предпосылок: 1. Пониманіе природных явлений означает их причинное истолкованіе. 2. Целью естественнонаучного истолкованія біологических феноменов является сведеніе их к физико-химическим взаимосвязям и их законам, моделью которых в конечном счете служат механическіе отношенія между отдельными частями. 3. Біологическими феноменами можно называть те природные феномены, которые обладают сравнительно с неживыми некоторой добавкой витальности, присущей многим свойствам (рост, обмен веществ, размноженіе, способность к регенераціи, реакція на раздраженіе); в этой сумме свойств, пусть даже не в каждом из них, она характеризует жизненность. В соответствіи с позитивным или негативным ответом на вопрос, возможно ли сведеніе этой добавки витальности к физико-химическим процессам, различаются между собой механицисты и виталисты.

 

Механицисты могут указать на огромный прогресс в идентификаціи специфически витальных элементов, существующих в организме, с неорганическими структурами, правда, без всякой надежды убедить виталистов в принципиальной однородности этих начал, то есть в возможности всецело механистической трактовки органического. И наоборот, тщетно указывают виталисты своим оппонентам на то, что высокая степень сложности, заданная витальными характеристиками органическим процессам, по самой сущности отделяет живую природу от неживой.

 

98

 

Сближению обеих партий препятствует позиція старовиталистов, отстаивающих автономию живого апелляціей к существованию особых, присущих организму материй или сил. По их представленіям, наделенная жизнью телесная вещь занимает исключительное место благодаря наличию в ней определенных предметных свойств. На этот аргумент механицисты вполне логично возражают, что с точки зренія каузального исследованія, то есть эксперимента и измеренія, между свойством и свойством нет принципиального различія. То, что является для нас матеріей и силой, включается в связь природных процессов и формально подчиняется тому единству условий, которое мы всегда должны рассматривать как действительность, даже если она создает нам непреодолимые препятствія. Но положеніе дел оказывается вовсе не таким уж мрачным. Исторія новой біологіи определенно предстает как исторія отступленія виталистов под непрерывным натиском физико-химического анализа жизни, захватывающего всю область жизненных явлений и вынуждающего к окончательному отказу от представленія о витальных свойствах жизненной матеріи или жизненной силы.

 

Современный витализм, программно выраженный у Дриша, полностью признает значимость физических начал для органического мира. Только, с его точки зренія, физикалистскіе характеристики не исчерпывают живого бытія, энергетически обусловленные явленія которого выдают кроме этого еще и воздействіе вовлеченного в пространство, но не заключенного в нем, фактора, называемого энтелехіей, совершенно не поддающегося определению в физических терминах. Согласно его теоріи, такіе феномены, как саморегуляція и воспроизводство, размноженіе и развитіе от низших ступеней многообразія к высшим, не могут получить исчерпывающее энергетическое, то есть представляющее их как соединеніе некоторых исходных частиц, толкованіе. В лучшем случае идеально мыслимая физіологія развитія рисует нам картину точно исчисленных состояний матеріи, дающих энтелехіи случай проявить себя. Біологія, пытающаяся стать физикой органического, всегда оказывается только познаніем поводов, случаев для вступленія в действіе этого непространственного, несоизмеримого с силой (или энергіей) начала - энтелехіи.

 

Дриш, в отличіе от старых виталистов, полагает, что манифестаціи энтелехіи следует видеть не в том или ином предметном свойстве организма, а в своеобразном преобладаніи тех свойств, которые считаются специфическими признаками жизни (в первую очередь воспроизводство, развитіе, наследственность, действіе), над другими свойствами живого тела.

 

Ведь этим преобладаніем отмечены жизненные свойства в отличіе от нежизненных, таких как цвет, внешний рисунок, вес, величина, материальная плотность и т.д., поскольку они проявляются по законам целостности, то есть структурно относятся к целому.

 

Так как здравомыслящий механицизм в своем стремленіи оправдать установки естествознанія на исследованіе органического мира по принципам измеряющего наблюденія ссылался на кантовскую «Критику чистого разума», в соответствіи с которой введеніе фактора энтелехіи противоречит основоположеніям чистого естествознанія, Дриш попытался

 

99

 

на основе кантовского метода дедукціи категорий легитимизировать цельность как категорию, постигающую органическіе явленія. Наряду с суммативной каузальностью, которая характеризует неорганическую природу, существует, по его мнению, еще и каузальность целого как специфический тип связи в процессах органического становленія. Вследствіе этого нельзя представлять себе организм как машину, если под машиной понимать «систему» со строго фиксированными связями в духе аналитически механики. Поскольку такой «машиной» для Дриша служила исключительно модель физических закономерностей, с его точки зренія идея возведенія біологических процессов к физико-химическим утрачивает свою силу в тот момент, когда выясняется, «что все возможные нарушенія в «фазах» (системы) проходящего в ней событийного ряда все-таки всегда дают в итоге пропорціонально правильно сочлененное, завершенное целое»38. Его опыты над морскими ежами, асцидіями и турбеллари-ями впервые подтвердили этот вывод.

 

Серьезную угрозу для принципов витализма энтелехиального целого могло тогда представлять доказательство наличія определенных цел ос-тностей и в неорганическом мире. С самого начала в полемике с Дри-шем важное место заняли ссылки его оппонентов на целостные структуры и типы реакций в кристаллах и коллоидах. В свою очередь, опирающіеся на круг идей гештальтпсихологіи исследованія Кёлера, касающіеся сущности и свойств физических гештальтов, вновь оживили дискуссию.

 

«Целое» и «гештальт» в той мере означают одно и то же, в какой согласуются в том, что каждое из них есть нечто большее, чем сумма своих частей. Используя кёлеровскую дефиницию, можно утверждать, что характеризующіе их свойства и эффекты не складываются из однородных им свойств и эффектов их так называемых частей. Под чистой суммой Кёлер понимает систему, «которую можно создать из частей, а именно путем последовательного их соединенія, когда ни одна из этих «частей» в результате сложенія изменений не претерпевает»39. Кёлер доказал на примерах электрических или химических процессов и соединений, что и в неорганическом мире существуют подобные сверхсуммативные образованія, как существует и способность к восстановлению таких образований после внешнего воздействія, и в факте их существованія нет ничего необычного. Если мы возьмем систему, состоящую из трех конденсаторов, последовательно соединенных между собой в электрическую цепь, и отнимем у одного из конденсаторов треть общего заряда, то пропорція распределяющегося между конденсаторами заряда восстановится за счет оставшихся двух третей его первоначальной величины. Здесь можно говорить о физическом восстановленіи. Восстановленіе химического равновесія, формы капли и т.д. говорит о том же.

 

Можно ли видеть в подобного рода феноменах физической сверхсумма-тивности что-то тождественное органической цельности? Дриш отрицательно отвечает на этот вопрос. По его мнению, Кёлер обнаружил в неорганическом мире только единства, а не цельности, и эти единства, единства эффекта (Wirkungseinheiten), как называет их Дриш, доступны суммативному пониманию как совокупности, то есть «исходя из знаний о частях, включая их динамическіе потенціи»40. «Пусть даже при локальном измененіи заряда

 

100

 

в системе электрических зарядов происходят «измененія» и во всех других ее частях. Но они происходят в этих частях не в соответствіи с их сущностью, а только соответственно их динамической актуализаціи, и интенсивность актуализаціи по разным векторам зависит не только от них одних, как это мы наблюдаем совершенно явственно в законе Кулона и в близких ему законах. А это вполне укладывается в рамки суммативного единства эффекта»41.

 

Решающее признаніе сущностного различія между физическим ге-штальтом и цельностью Дриш обнаруживает в том перспективном тезисе Кёлера, что ни одна из выступающих в гештальте физических данностей не образовывала свои структуры свободно, но в них всегда шла речь только о комплексе неизменных условий, «которые пространственно очерчивали структурный материал и одновременно специфическим образом определяли способ его расширенія. Эти условія мы назвали физической топографіей, или же физической формой гештальтной сферы»42. Дриш считает, что Кёлер как раз и показал, «что неодушевленные физическіе структуры являются целостными не из самих себя, не по своей собственной сущности. По своей сущности они сами являются лишь единствами эффекта, и любая их "цельность"... навязана им... этой "топографіей"»43. Только тогда, когда будет доказано, что, например, заданная в физических или химических приборах физическая топографія какого-либо шарового конденсатора или громоотвода и т.д. в качестве созданного человеком «механизма» способна к самовосстановлению, можно будет приравнять органическую целостность к гештальту. И если даже «распределеніе энергіи или электронов проявляется как целостный процесс, то все-таки последним основаніем всякой целостности оказывается именно цельность некоторого заданного механизма». Таким образом, цельность того, что Кёлер называет структурой, как раз и не исходит из самих ее внутренних сил, из ее спонтанной внутренней динамики44.

 

Привязанность физических гештальтов к жестко очерченной топографіи и отличает, по Дришу, неорганическую цельность от органической, поскольку именно органическая цельность и не имеет в своем основаніи застывшую топографию или механизм, навязывающіе каждому фрагменту некоторой вариаціи его «свойство». «Зависимость свойства и функціи каждой части от ее положенія в некотором целом, к которому эта часть принадлежит, является фундаментальным свойством всех ... построений, которыми занимается так называемая гештальттео-рія» — говорит Кёлер. По мнению Дриша, этим только скрадывается сущностное отличіе неорганических и органических функций и свойств: в первом случае это исключительно количественные вариаціи силы или энергіи, во втором — сложные действія и способности их совершать. Тезис Дриша, что действительная судьба отдельной клетки является функціей ее положенія в некотором целом, всегда надо понимать в рамках основной идеи, согласно которой образованіе органического гешталь-та не может опираться на предзаданную механическую цельность. «И если даже мы стали бы видеть механическое начало всего лишь в плотно подогнанной системе жестко заданных предельных значений (Randwerte), то и тогда в живом существе именно эти предельные значе-

 

101

 

нія как таковые вновь восстанавливались бы в цельности после воздействія возмущающих факторов, что совершенно невозможно в сфере неодушевленного, за исключеніем нескольких простейших примеров чрезвычайно специфического рода, например, гомогенного образованія капель, которые вовсе не могут рассматриваться по аналогіи с біологическими процессами»45. Физический гештальт отличает от физической цельности момент автоэргіи (Ру), самодеятельности. В качестве автономной, авто-морфной живая структура гештальта оказывается противостоящей мертвой -гетерономной, гетероморфной.

 

Но не строится ли это глубокое воззреніе все же на несколько уязвимых основаніях? Не следует ли проводить сущностное различіе между живым и мертвым гештальтом, каким оно видится самому Дришу, взойдя на ступень выше и в бытийном пространстве иного порядка, чем заданный сущностью гештальта? Полемика между механицизмом и витализмом поднялась на более высокий уровень, поскольку позиціи оппонентов сблизились больше, чем когда-либо ранее. Для механицистов стала актуальной уже не только модель суммированія частей, но кроме этого еще и модель гештальта как транспонируемой совокупной величины в форме наличного единства эффекта, на основе которой возможно «механистическое» истолкованіе. Для виталистов свойства, присущіе жизненным состояніям и процессам, редуцируемы к автоэргіи и автономіи их геш-тальтных систем, которые именно вследствіе этого представляются цель-ностями со спонтанной динамикой. И не появляется ли вследствіе этого необходимость, вместо того, чтобы только негативно соотносить друг с другом цельность и единство эффекта, обнаружить между ними некоторую позитивную границу, которую надо будет перейти, чтобы открыть в гештальте специфическіе предикаты цельности?

 

Для Кёлера не служит помехой то обстоятельство, что разбитая лейденская банка не может быть превращена в две пропорціонально равные баночки. Он сравнивает с живой телесной вещью не систему - «физическая топографія + физическая структура (к примеру, электрического заряда)», а только одну физическую структуру. В качестве tertium compa-rationis* выступает здесь гештальтность, то есть транспонируемость структуры при варьированіи, к примеру, электрического заряда, химических компонентов и т.д. В ответ на возмущающіе воздействія гештальт вновь, в пределах его возможностей, спонтанно самовоссоздается по внутреннй динамике, несмотря на то, что его структурный материал пространственно связан, а способ его расширенія специфически определен предзаданной ему топографіей.

 

Здесь, в самом деле, мы видим нечто примечательное, и честь открытія его принадлежит Кёлеру. Ведь структурный материал «мог бы» и по-иному реагировать на физическую топографию, «мог бы» и не принимать в расчет цельность физической формы. Когда мы разделяем пополам покрытый воском шар, то при отсутствіи подогрева воск располагается на каждой его половине уже не по форме первоначально целого шара. И тем не менее слой не подогретого воска и в первом, и во втором случае также представляет собой единство эффекта. Отмечая спонтанный, отлича-

 

f Средний термин в силлогизме (лат.).

 

102

 

ющийся внутренней динамикой, гештальтный характер реакціи определенного структурного материала, Кёлер не хочет сказать, что проявленіе этих реакций является чем-то ирраціональным. Напротив: из физически определенной сущности, соответствующей структурному материалу, и определенной топографіи должна следовать — именно потому еще всегда сообразная гештальту — реакція. Она является реакціей на гештальт заданной топографіи; реакціей, спонтанно следующей внутренним особенностям структурного материала и по характеру своего распространенія ограниченной этой топографіей. Важнее всего, по Кёлеру, здесь только то, что физический материал оказывается пластичным, способным к реагированию на гештальт, потому что не всякое единство эффекта в неорганической природе обладает этим свойством.

 

Несомненно, изученіе таких физических гештальтов будет способствовать тому, что можно будет свести к физико-химическим началам те процессы в организме, которые до сих пор считались специфически витальными. Ведь согласился же сам Дриш, что при гомогенном образованіи капель их контуры после поврежденія вновь восстанавливают свою целостность. Прогрессирующее развитіе коллоидной химіи сможет пролить свет на феномены восстановленія, и прежде всего на фундаментальный феномен самодифференциаціи у относительно недифференцированных исходных систем, порождающий разнообразіе высокого уровня, также как исследованія в современной коллоидной химіи позволяют каузально интерпретировать не всегда получавшіе в прошлом правильное пониманіе факты устойчивости определенной формы при чрезвычайно высокой взаимной подвижности всех ее частей в средних, между твердым и жидким, агрегатных состояніях.

 

То, что системы могут целостно, то есть подобным исходному целому образом, восстанавливать внутри и вовне самих себя свои предельные значенія на своем собственном материале независимо от предварительно заданной механической схемы, микроструктуры, физической топографіи; что они, например, в результате сложных процессов развитія достигают такой дифференциаціи, при которой их «части» претерпевают преобразованія не только в соответствіи с их динамической актуализаціей, но и по самой их «сущности», — все это действительно уже не является принципиально чуждым сфере возможностей неорганической природы. Конечно, здесь вредят скороспелые аналогіи, столь полюбившіеся (преимущественно непрофессіональной публике) прежде всего с легкой руки таких экспериментаторов, как Румблер, Бючли, Леманн. Нужно отдать при этом должное Кёлеру, что он далек от такого рода аналогий. Следует также учитывать, что полемика не должна выходить за рамки, которыми определяется своеобразіе свойственных гештальту закономерностей. Измененія динамической актуализаціи частей в результате перезарядки, рассматриваемые относительно системы электрических зарядов, являются в полном смысле слова сущностными измененіями, — иначе, какой сущностью обладают части электрической цепи и может ли она у них быть? Измененіе состоянія и динамической актуализаціи относительно типа системы означает то же самое, что и выраженное как качественный скачок измененіе в клетке на продвинутой стадіи исследованія ее состоянія, грануляціи плазмы, формы, специфических материаль-

 

103

 

ных и функціональных свойств. И если даже нельзя пытаться рассматривать вещи безконечно сложные по примеру гораздо более простых процессов, ничто не запрещает нам находить общіе им черты.

 

Независимо от психологических аргументов против гештальттеоріи следует внимательно отнестись к вопросу о существе разграниченія (неорганического) гештальта и (органической) цельности. Это позволит наилучшим образом выяснить меру правоты каждой из сторон. Ведь не исключено, что утрированіе автономіи живого, опасливо отграничивающее его от сферы суммативной каузальности, вызывают ответную реакцию со стороны физических объектов, принадлежащих к области единств эффекта и именно потому не входящих в компетенцию витальности. Возможно, что Дриш отстаивал нераздельность существенных свойств органического тем оружіем, которое оказалось недостаточно эффективным как раз в отношеніи теоріи физических гештальтов. Поэтому истолкованіе витальных феноменов цельности с позиций гештальттеоріи не может еще считаться истинным, а начинаніе, в котором Дрингу принадлежат величайшіе заслуги, кажется потерянным.

 

Очевидно, что исходный тезис, объявляющий живыми те телесные вещи в созерцаніи, в которых предметно проявляется принципиально дивергентное отношеніе внешнего и внутреннего как присущее самому их бытию, очерчивает границу между живым и неживым иным, включающим в себя элементы гештальта, образом. Отношеніе внешнее-внутреннее, выступающее в некотором теле как его предметная определенность, такая как его цвет, форма, вес, особенности его поверхности, степень твердости, характеризует в целом вещественное тело в его явленіи. И хотя это отношеніе - будучи одним свойством наряду с прочими — представляет собой только одно слагаемое в сумме всех определенностей живого вещественного тела, все же оно кажется в их ряду не просто ординарным, но сверхординарным.

 

Надо ли нам все еще подводить эту разновидность сверхординарности под понятіе гештальта или принять правоту Дриша, видящего в ней особый вид упорядоченія (целостности)? Не является ли тело, которому присуще свойство жизненности, с учетом этого свойства сверхсуммативной структурой только потому, что характеризующіе его свойства и проявленія не складываются из однородных им свойств и проявлений его частей, или же превалированіе в нем жизненности (манифестированное уже в созерцаемом явленіи) берет свое начало в некотором сверхгештальтном способе его упорядоченія?

 

Если верно последнее, то мы уже не сможем согласиться с включеніем специфических феноменов цельности в разряд гештальтфеноменов. Следующий вопрос будет заключаться в том, будет ли на этом основаніи выражен окончательный вотум доверія витализму.

5. Как возможна двойная аспектность? Сущность границы

 

Решеніе вопроса о том, основана ли органическая форма на гештальтном или сверхгештальтном способе упорядоченія, должен рассматриваться с точки зренія тезиса, что в своем явленіи живые тела обнаруживают принципиально дивергентное отношеніе внешнего-внутреннего как предметную оп-

 

104

 

ределенность. Достаточно ли какому-либо образу его гештальтного характера, чтобы в нем выступил момент двуаспектности, или для этого необходим иной, скажем, более высокий, включающий в себя и гешталътность, тип упорядоченія? Обе эти проблемы не допускают разделенія - они действительно имеют отношеніе к одной и той же реальности схваченного в наглядном явленіи живого тела, и независимо от того, существует ли оно только в созерцаніи или также реально, касаются его существенных признаков. Нельзя предположить, что существенные признаки, принадлежащіе к одному и тому же пространству явленія, должны быть безразличными друг другу. Скорее следует допустить, что все они восходят к одному общему для них фундаментальному закону.

 

Тогда исследованіе должно быть оріентировано прежде всего на соотношеніе гештальта с одной стороны, и двуаспектности — с другой. В нем самом в дальнейшем позитивно обозначится граница, которая должна быть преодолена таким образом, чтобы в гештальте обнаружились специфическіе предикаты цельности.

 

На первый взгляд, у гештальта и у двойной аспектности нет ничего общего даже в том случае, когда мы ограничиваемся исключительно физическим гештальтом. Действительно, как можно различить внутреннее и внешнее в совокупности электрических зарядов или же в равновесіи химических реакций, отвлекаясь от физической формы (топографіи), с которой эти гештальты связаны? Если все же привлечь в рассмотреніе и физическую топографию, то различіе внутреннего и внешнего станет или пространственно-релятивным, или будет характеризовать в целом одну только рассмотренную выше закономерность явленія физических объектов.

 

Наш тезис определенно утверждает: чтобы вещь получила право называться живой, двуаспектность должна предметно выступать в вещи, то есть, в позиціи свойства. В плане созерцанія это означает, что выступающая в явленіи совокупность вещественного тела предстает как внешняя сторона некоторого «^сообщаемого внутреннего, причем это внутреннее — на что следует обратить вниманіе — не составляет субстанцию вещи, но входит в число его (правда, сообщаемых) свойств. Потому сердцевинность (Kernhaftigkeit) вещественности как носительница всех возможных предикатов (свойств) и не совпадает с той центральной инстанціей, которая, порождая и содержа в себе специфическіе витальные выраженія, делает их зримыми.

 

Для того, чтобы в каком-либо образе возможно было провести различеніе внутреннего и внешнего вектора, в нем должно быть нечто, само по себе нейтральное к различию векторов и позволяющее реализовать тот или другой вектор. В этой нейтральной зоне, как говорится, встречаются оба эти вектора, в ней берут они начало; через нее мы переходим из одной сферы в другую. Различіе в оріентировке обеих сфер друг относительно друга сохраняется и в том случае, если при прохожденіи через нейтральную для них зону полюс вектора движенія претерпевает превращеніе. Поскольку безразличная к векторам зона сама не может занимать какую-либо область, которая, если бы она существовала, упраздняла бы исключительный характер векторной противоположности в пространстве самого образа, и полагала бы наряду с внешним и внутренним еще и реально обнаруживающийся промежуток, она является границей.

 

105

 

Таким образом, тезису, что в своем явленіи живые тела обнаруживают принципиально дивергентное отношеніе внешнего и внутреннего как предметную определенность, можно придать следующую форму: живые тела имеют являющуюся, зримую границу.

 

Зримые границы располагаются у всех вещественных тел там, где эти тела начинаются или завершаются. Граница тела — это его край, которым оно соприкасается с иным, чем оно само. Одновременно это начало или завершеніе определяет гештальт самого тела или его контур, который можно чувственно проследить. Вещественное тело заключено в свои контуры, в свои края и определено как таковое, или, что в данном случае означает то же самое, посредством своих контуров, в своих краях вещь определена как таковая. Только с помощью неустойчивого и абстрактного словесного оборота контур можно представить отдельно от того, чьим контуром он является. Хотя при определенных обстоятельствах контур может выступать как отчетливо зримый гештальт, его нельзя рассматривать как нечто самостоятельное относительно того, что им ограничено или того, к чему он как граница примыкает. В обычном созерцаніи это по видимости удается, как, к примеру, мы можем простыми линіями передать контуры на рисунке. Но этим линіям не соответствует никакое в собственном смысле сущее (Entität). Они утверждаются только посредством чувственного отвлеченія ограничиваемой области пространства от окруженія, что по сути своей представляет собой чистый переход от вещественного тела к окружающей его среде.

 

Обычное словоупотребленіе не знает строгого различенія между вещами, имеющими такіе или иные границы, или существующими с теми или иными границами. Оно опирается исключительно на чувственное созерцаніе, не давая себе отчет в том, что некоторая вещь обладает своей границей, гештальтом, формой не как чем-то уже существующим само по себе, но, только обладая границей и находясь внутри нее, представляет и саму эту границу такой, как она есть, — как заключающую в себе начало и завершеніе тела и отделяющую его от любого иного внешнего ему сущего. Повседневное словоупотребленіе, оказывается, таким образом, нечувствительным к мыслимой стороне вещей.

 

В противоположность этому необходимо снова напомнить, что язык относится к так называемым свойствам в сущности точно таким же образом, как к ограничивающему контуру в его отношеніи к вещественныму телу. Ведь особенности поверхности, степень твердости, вес, цвет, звучность, глубинная структура в той же мере являются самим телом, как и его свойствами (в обычном словоупотребленіи). О вещи говорят, что она звучит, весит, ощущается, блестит — и, несмотря на эти выраженія, имеют при этом в виду, что звучаніе, вес, поверхность и цвет являются ее свойствами. Подобно им, и ограничивающий контур также представляет собой относительную реальность, нечто существующее само по себе постольку, поскольку он транспонируем и воспроизводим в других вещах и в других материалах. «Гештальт» обладает свойством уменьшаться и увеличиваться, может быть воспроизведен адекватно или искаженно, повторен, клиширован, уничтожен. Его принадлежность к телу столь же характерно двусмысленна, как и статус всех телесных свойств: они столь же принадлежат телу, сколь и само оно существует в них и вместе с ними, и, строго говоря, — насколько оно есть они.

 

Поскольку ограничивающий контур все же не исчерпывает выделен-

 

106

 

ного выше смысла понятія границы между внешним и внутренним, он не означает зону обращенія двух принципиально дивергентных векторов, но только пространственную границу между относительными векторными противоположностями: внутреннего, становящегося внешним, и внешнего, становящегося внутренним. В качестве свойства ограничивающий контур принадлежит к оболочке, которая окружает сердцевину вещи и в которой сердцевина просвечивает. Относительно этого никогда не являющегося внутреннего ограничивающий контур лежит во внешней сфере вещи. В качестве пространственной границы он оказывается зоной полаганія только относительной векторной дивергенціи, и в то же время в качестве свойства вещи (в рамках абсолютной аспектной дивергенціи телесной вещественности) сам представляет собой внешнюю определенность.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина