Рикёр П - История и истина - страница 39

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Необходимо, однако, найти границу, предметно обнаруживающуюся как свойство, которая вместе с тем являлась бы и зоной полаганія абсолютной дивергенціи векторов. Эта граница должна быть не только пространственной границей, или контуром, поскольку она должна предметно выступать в явленіи, но и гранью двух аспектов, где происходит обращеніе сущностно несводимых друг к другу векторов движенія. Из этого требованія следует, что в качестве гештальта граница органической формы должна обладать сверхгештальтным, не исчерпываемым гешталь-том, характером.

 

Даже формальный взгляд обнаруживает трудности, вырастающіе в подобной ситуаціи для аналитика (ср. полемику Кёлера с Дришем) при решеніи вопроса, достаточна ли для органической формы характеристика ее как гештальта. Ведь не может быть, чтобы в наглядном образе явленія органическая форма была бы манифестирована иначе, нежели в качестве гештальта. И все, что ни обнаружит опирающийся на чувственное воспріятіе біолог-исследователь, будет, таким образом, всегда только гештальтом и закономерностью гештальта. Но внегештальтный момент на границе чувственной формы, в гештальте контура, — в каком-то смысле ее «значимость» как аспектной границы, и, что сразу же обнаруживается, сама аспектная граница, оптически принадлежащая к самой живой вещи и определяющая способ проявленія, исходя из самой вещи, - сам по себе не может быть выделен с помощью чувств на фоне чувственно воспринимаемого контура, схематического абриса, и представлен как таковой.

 

Как может вещь отвечать требованию объединенія этих двух функций понятія границы? Или то же самое: при каких обстоятельствах контур телесной вещи становится ее определяющим свойством (и тем самым определяющим также и ее сущность), когда принадлежность ограничивающего контура к самой вещи и его определяющее для самой вещи значеніе больше уже не могут упразднять друг друга (последнее в целом характерно для так называемых свойств вещи)? При каких условіях в относительном (пространственно определенном) ограниченіи (Begrenzung) вещи можно обнаружить необратимое отношеніе границы между внешним и внутренним?

 

Ответ звучит парадоксально: когда свойством тела кроме его ограниченія становится само преодоленіе границы, то ограниченіе задает одновременно

 

107

 

и пространственную границу, и аспектную границу, а контур обретает значеніе целостной формы без ущерба для его гештальтного характера.

 

Итак, мы подходим к вопросу об отношеніи определенного границей тела к его границе. Здесь возможны два варианта:

 

1. Граница представляет собой всего лишь виртуальный промежуток между телом и примыкающей к нему средой, то место, где оно начинается (завершается), при том, что в этом же месте завершается (начинается) нечто иное. Тогда граница не принадлежит исключительно ни телу, ни примыкающей к нему среде, но обоим вместе, поскольку бытіе-к-концу одного оказывается началом другого. Она является чистым переходом от одного к другому, от другого к одному и действительна только как обусловленность (das Insofern) именно этой взаимной определенности. В этом случае граница является чем-то отличным от реального, принадлежащего самому телу как его контур, ограниченія, и если даже ее собственно нельзя считать чем-то «сопутствующим» этому ограничению, то она все еще оказывается внешней ему реальностью, - ведь несмотря на то, что переход к иному обезпечивается ограниченіем, он как исполненіе к сущности ограниченія не принадлежит, то есть не представляется необходимым для бытія тела.

 

2. Граница действительно принадлежит телу, которое, как ограниченное своими контурами, не только обезпечивает тем самым переход к примыкающей к нему среде, но в этом своем ограниченіи осуществляется и само представляет собой этот переход. Граница становится здесь сущей, поскольку она не является больше отношеніем взаимной определенности (в образах линіи или плоскости, по существу искажающих его), самим по себе ничего не значащим пустым переходом, — отталкиваясь от самой себя, она принципиально отделяет ограниченное ею образованіе как таковое от всего иного как иного.

 

Тело начинается не потому, что завершается примыкающая к нему среда (или наоборот), но его начало или завершеніе не зависит от существующего вне его, хотя чувственная констатація не в состояніи выявить отчетливые чувственно воспринимаемые приметы этой независимости. В качестве контура (ограниченія, гештальта) форма естественным образом включает оформленный образ в единое пространство созерцанія и тем самым подчиняет его структуре сплошной взаимной определенности.

 

Т обозначает определенное границей тело, С - пограничную с ним среду. Схема I обозначает «пустой промежуток» границы, не принадлежащей ни Т, ни С, и в то же время принадлежащей и Т, и С. На схеме II пустой промежуток исчезает,

 

108

 

поскольку в этом случае граница принадлежит самому определенному границей телу. Различіе между двумя схемами выражается комбинаціями стрелок: взаимному ограничению Т и С на схеме I противопоставлено «абсолютное» ограниченіе на схеме II.

 

Сразу бросается в глаза, что во втором случае тело должно обнаруживать ту требуемую принципиальную двуаспектность, согласно которой оно проявляет себя как единство внешнего и внутреннего. Двуаспектность не только несет на себе образ и тем самым наделяет его качеством вещности, но и сама выступает как свойство, а именно, как сущностно связанная с гешталь-том (контуром) тела. То, что один аспект выступает в позиціи свойства, изменяет, как мы отмечали выше, явленіе живого вещественного тела по отношению к неживому не материально, а формально. Эти два ряда явлений не нуждаются в дифференциаціи по содержанию, но должны различаться по способу проявленія.

 

Понятія гештальта недостаточно для обозначенія специфически органической формы единства. Оно не в состояніи сделать доступными без обращенія к другим понятіям такіе реальности живой вещи, как ее самообоснованность, самостоятельность, бытіе в себе самой и бытіе из нее самой. В определенном смысле оно выражает только одно измереніе этого многомерного феномена и полностью пренебрегает своеобразной автократіей живой системы. Аргументы Дриша выдают, что он чувствует это, даже если центр тяжести его возражений и не перемещается определенно в эту сторону. Но она всегда оказывается в поле его зренія, когда речь идет о противопоставленіи спонтанности восстановительных, регенеративных, эволютивных процессов, автономіи формообразованія - псев-доспонтанности неорганических явлений. За этой двуаспектной физической системой как единством определенных в пространстве и времени, а также пространственных и временных отношений, он оставил понятіе цельности.

6. Задача теоріи сущностных признаков органического

 

Существует ли такая цельность на самом деле или только в головах философов? До сих пор развитіе закона границы стоит под знаком истинности того тезиса, что живыми называются телесные предметы созерцанія, в которых принципиально дивергентное отношеніе внешнего и внутреннего предметно обнаруживается как относящееся к их бытию. Его истинность, однако, еще нуждается в доказательстве. Прежде всего, все остается еще гипотетичным: если истинно, что живые тела специфически отличимы в созерцаніи благодаря моменту двуаспектности, тогда истинно также и то, что им, в отличіе от неодушевленных тел, свойственно и воспроизведенное на схеме II отношеніе к их собственной границе. Тогда при первом приближеніи это отношеніе «объясняет» также и свойство двуаспектности.

 

Но в каком же смысле нужно понимать положеніе вещей, описанное на схеме II? Мы с определенностью утверждали, что чувственная констатація не в состояніи привести какіе-либо критеріи наличія цельности. По своим доступным контролю в пространстве и во времени признакам

 

109

 

цельность не отличается от гештальта, даже больше того — она и не может от него отличаться, если считать нашу экспозицию соответствующей действительности. С точки зренія эмпирического естествознанія Кёлер был прав, а Дриш - нет. Однако с точки зренія созерцанія, которая, как известно, не вполне тождественна эмпирической констатаціи, должен быть прав Дриш, а не Кёлер. Ведь даже отвлеченное соображеніе показывает возможность сверхгештальтной формы упорядоченія, которая — насколько в этом убеждает доказательность чувственного опыта (инструмента эмпирического познанія) — не может быть отличима от гештальт-ной формы упорядоченія.

 

Таким образом, на схеме II была представлена в схематической форме некоторая сущность, доступная созерцанию, но, тем не менее, по своей природе изначально исключающая прямое опытное доказательство ее существованія. Не должно ли это означать, что «цельность» обладает в некотором смысле только значимостью феномена впечатленія, которое производят на наше созерцаніе определенные высокоорганизованные физическіе гешталь-тные системы, да и то лишь потому, что созерцающее сознаніе не в состояніи обозреть внутреннюю механику системы? То есть, не идет ли речь о различіи между самой вещью и ее видимостью, об эстетической дифференциаціи?

 

Безусловно, подобное разрешеніе спора полностью стерло бы своеобразіе его предмета. Для Дриша, как и для Кёлера, важно выявить способ упорядоченія, специфическіе закономерности самого предмета. Когда же выдвигается утвержденіе, что правота Кёлера определяется только пределами строгой удостоверяемости, а на стороне Дриша - полное, еще не подвергнутое методической дрессуре созерцаніе, то это не означает, что указанное различіе сдвигается в субъективную плоскость нашего познанія, но только то, что происходит разделеніе разных слоев в самом предмете — устанавливаемого и неустанавливаемого, хотя и доступного созерцанию.

 

О правомерности такого различенія можно будет сказать только в процессе исследованія. Если нам удастся на основе представленного на схеме II подхода раскрыть те фундаментальные функціи, наличіе которых в наделенных жизнью телах становится значимым в качестве характеризующих их особый статус и служит виталистам опорой в их аргументаціи, то сообразно с этим у нас больше не будет сомнений, что различіе между положеніем вещей на схеме I и на схеме II, является бытийным различіем, то есть - и этот тезис надо постоянно иметь в виду при чтеніи нашей книги — различіем, испытываемым не в нем самом, но только в его следствіях или в его явленіи. Если нам удастся раскрыть эти характерные для всей жизни в целом функціи, то тем самым воплощенная на схеме II идея станет фундаментом и принципом для конститутивных признаков органической природы. Тогда схема II будет представлять основанія (но не причины) явлений жизни.

 

Несомненно, перед нами высокая цель. Многіе могут усмотреть в подобной целеустремленности всего лишь отсутствіе правильной оценки своих сил и найдут в этом повод для повторенія в наш адрес традиціонных упреков в натурфилософском донкихотстве. Но это не может нас испугать. Мы просим оставить пустые сентименты относительно безпокойной пытливости духа, вновь и вновь устремляющегося к преде-

 

110

 

лам вещей, и трезво держаться дисциплины вопрошанія. Мы настаиваем на раскрытіи сущностных признаков органического и вместо традиціонного, чисто индуктивного перечисленія этих признаков, делаем по крайней мере попытку их строгого обоснованія. Нашей задачей является созданіе апріорной теоріи сущностных признаков органического, или, используя выраженіе А.Мейера46, сформулированное им с опорой на Гельмгольца, теоріи «органических модальностей», в которой, как у Гельмгольца, под модальностью следует понимать такой предел качественной определенности, который не поддается анализу посредством редукціи к иным качествам.

 

Логик естествознанія вводит здесь еще одно «тем временем». «В соответствіи с этим органическая модальность перестает существовать как таковая в тот самый момент, когда она без остатка растворяется в физико-химических элементах, то есть когда ее органический гештальт — естественно, все эти высокодинамичные комплексы являются гештальтами, — оказывается производным от простейших физических гештальтов»4 7. Мы идем в этом даже дальше, чем логики естествознанія, когда утверждаем, что полная редукція всех органических модальностей к физико-химическим основаніям не только теоретически возможна и практически осуществима, но прямо таки сущ-ностно необходима. Но мы придерживаемся при этом более узкого толкованія понятія модальности, считая его качество безусловно неразложимым и нередуцируемым, и тем самым утверждаем, что как таковое оно никогда не исчезает даже в том случае, когда точно указаны его физико-химическіе основанія.

 

Неорганическими модальностями являются, например, цветовые качества — они никак не могут определяться через длину электромагнитных волн. Физик однозначно соотносит их качественность с определенной длиной волны и скоростью, ни в коей мере не ставя своей целью объяснить этим специфическое качество цвета в его собственном бытіи, в этой только ему присущей зелености. Он касается простой связи данного цвета с количественно выразимыми основаніями его бытія. Исчисляемые подобным образом слои цветовой реальности вовсе последнюю не исчерпывают. Ведь за их пределами остается ее специфически качественный, доступный только созерцанию, слой, ее способность «так выглядеть», для анализа которой любое эмпирическое понятийное образованіе (физическое, физіологическое, психологическое) оказывается явно недостаточным.

 

Одна из превратных доктрин, ложность которой становится с каждым днем все более очевидной, доходит до предположенія, что поскольку такіе неорганическіе модальности, как цвета, звуки и т.д. сами по себе доступны только чувственному созерцанию, то надо видеть в них свойства, присущіе чувствам, или, другими словами, чувственным органам, и лишить их собственной реальной значимости. Подобная доктрина не выдерживает критики. Ведь исходя из того, что для проявленія какого-либо качества должен быть соблюден целый ряд условий как со стороны объекта, так и со стороны воспринимающего его субъекта, нельзя заключать, что существованіе качества имеет своим основаніем исключительно условія воспріятія. И даже если бы это было так, этот знаменательный, скачкообразный переход из пространства физико-химического бытія органов наших чувств и нервов в пространство чисто качественного бытія, чистой «таковости» (Solchheiten)

 

111

 

так же мало поддавался бы наблюдению, как и в случае той ничего не говорящей концепціи, которая объясняет данность качеств из определенного взаимодействія физических, физіологических и психологических факторов.

 

Всякая модальность в своем качестве нередуцируема, даже если нам вполне доступны условія ее появленія и исчезновенія. Модальности определяют для себя уже совершенно замкнутую сферу доступного созерцанию, но не поддающегося прямому измерению и квантификаціи, «бытія». Поэтому теорія модальностей может носить в целом только характер апріорной дисциплины, то есть не оперирующей инструментаріем описанія действительности и каузальных связей48. Теорія органических модальностей, задающая систему существенных свойств всякой формы жизни, аксіоматику органического (разумеется, мы не говорим: аксіоматику біологіи), предполагает вследствіе этого существованіе некоторой «апріорно значимой теоріи органического, которой у нас пока еще нет»49.

 

Надо постараться избежать в равной мере ошибок и механицизма и витализма, и это возможно в силу того, что они обусловлены односторонностью каждой из этих концепций. Виталист имеет перед глазами феномен действительного, с которого еще не снята оболочка его доступных только созерцанию слоев. Механицист, наоборот, придает значеніе исключительно возможной редуцируемости этих слоев, не ломая голову (что вполне оправдано для него как сторонника точных методов естествознанія) над тем, поддаются ли вообще заключенные в них качества и модальности процедуре редукціи. Неорганическое естествознаніе идет в этом еще дальше. Когда физическая оптика отбирает у глаз функціи наблюденія и передает их термоэлементам, то этим самым она еще не отрицает необходимости (впрочем, и не утруждая себя ею) изученія структурных законов феноменально воспринимаемого цветового спектра. Точно таким же образом должен быть разрешен и спор между виталистами и механицистами, — просто потому что его предмет в каждом случае относится к различным оптическим плоскостям. Потому и к действительности нельзя подходить с предзаданным убежденіем в том, что она действительна ровно настолько, насколько определима в физико-математических терминах.

 

Наблюдая за отношеніем природы являющейся к природе познанной, мы повсеместно обнаруживаем закон автономіи явленія. То, что в его внутреннем строеніи складывается из электронов и энергий, проявляется вовне как красное или зеленое, высоко или низко звучащее, твердое или мягкое, гладкое или шершавое. Неужели эти явленія только потому менее реальны, чем лежащіе в их основаніи констелляціи динамических и материальных величин, что зависят в своем появленіи от воспринимающего субъекта? Если, например, в определенном случае обычный глаз видит перед собой зеленый цвет, а не серый или красный, то это, несомненно, имеет свои общефизическіе основанія. Только для свойственной им таковости, для их модального характера названные основанія являются в лучшем случае только необходимыми и достаточными побудительными причинами, вид бытія которых не позволяет сделать вывод о виде обусловленного ими бытія. Эмпирическое исследованіе должно воздерживаться от такого рода μετάβασις εις άλλο γένος. Это вовсе не говорит о том, что в этом случае для познанія устанавливаются вообще непре-

 

112

 

одолимые границы. Именно здесь скорее всего и начинается подлинно философская работа.

 

Если вследствіе этого мы перестанем сомневаться в том, что радикальное истолкованіе всех, считавшихся специфически витальными, признаков органических объектов и процессов, исходя из физико-химических образований, — это только вопрос времени, то данное положеніе все же нисколько не будет означать признанія правоты механицизма. Истолкованіе не упраздняет реальности органического. Опирающаяся на точные методы біологія, будучи физикой органического, лишь открывает, и то не всегда, только систему условий и побудительных начал для проявленія нередуцируемых в своих качествах органических модальностей. Конечно, витализм вряд ли удовлетворится такой спасительной для него версіей, поскольку его неподвластный опровержению фактами тезис о «произвольности», то есть недетерминируемости органических процессов (согласно Дришу, энтелехія способна временно пріостанавливать энергетическіе превращенія!), вновь актуализировавшийся сегодня, уже невозможно будет удержать в будущем. Недетерминируе-мость процессов жизни в телах ограничится тогда пространством перехода от слоя бытія, доступного исчисляющим методам, к сфере модальностей. В пределах специфически жизненного слоя, к сущности которого принадлежит недетерминируемость, последняя проявляет себя в жизненном процессе как принцип перехода, — подобно тому, как в феноменальном спектре недетерминированным, несмотря на непрерывное опосредствованіе между двумя соседними цветами, является и переход от одного цветового качества к другому, соседнему с ним (то же самое обнаруживается и при переходе от одной длины волны к другой, ближайшей к ней). Ведь этот скачкообразный, сам по себе качественный переход, никак не может быть однозначно определен посредством близких друг другу качеств.

 

Но как бы ни сложилась ситуація в науке, витализм может поставить себе в заслугу то, что в противоположность опрометчивому отождествлению жизни с неживым, особенно во время еще безраздельного господства аналитической механики, он чутко реагировал и направлял вниманіе на своеобразіе органических модальностей, подчеркивая в одушевленных вещах, пусть иногда чрезмерно, нередуцируемость модальностей как таковых и самозаконодательный характер этого доступного только созерцанию слоя живых вещей.

 

На основе этого наблюденія складывается особая, важная для целей продолжающегося исследованія обязанность — разработать принцип со-зерцаемости модальностей. Экспозиція заданных в схеме I и в схеме II версий отношенія тела к его границе, по-видимому, лишь в малой мере опирается на созерцаемые модели. Обращеніе к таким полуабстрактным понятіям, как наследованіе, рост, развитіе, питаніе и т.д., которыми должны обозначаться органическіе модальности как предельные сущностные характеристики живого, мало может вдохновить нас в попытках ограничить эти характеристики именно сферой созерцанія или же сохранить возможность постиженія их своеобразія исключительно за созерцаніем. Наследованіе, развитіе, питаніе, регуляція все же кажутся просто именами для некоторого класса чрезвычайно сложных и еще мало иссле-

 

113

 

дованных процессов, о которых известно, что их существованіе разыгрывается в пределах сокровенного, и потому они недоступны созерцанию, хотя прямо и не исключают наглядности.

 

Правда и то, что органическіе модальности, сущностные признаки жизни в том виде, в каком мы их получаем из опыта, одновременно представляют собой и исходные понятія, и темы отдельных дисциплин біологической науки. Этим маскируется их изначально созерцаемый смысл. Нельзя утверждать с окончательной определенностью, что наглядное содержаніе этих эмпирически добытых модальностей остается в его предметности одинаковым для каждого понятія. Однако попытка развернуть проблему снизу, из области эмпиріи, не обещает нам ни малейшего успеха. Нельзя терять оріентир опыта, но и опыт не должен здесь диктовать свои условія/Опыт никогда не учит нас пониманию того, что действительно заслуживает названія модальности, предельной, нередуцируемой далее реальности, сущностного признака, но уже сам непроизвольно предполагает их существованіе.

7. Дефиниціи жизни

 

Чтобы в какой-то мере оріентироваться в предметах предстоящего исследованія, связанных с задачей апріорного обоснованія сущностных признаков живого, необходимо было бы собственно провести ревизию всех разнообразных дефиниций жизни и определений ее сущности, которые на протяженіи времен имели нормативный характер для практики біологической науки. Тем самым мы получили бы и надежное, правда, далекое от абсолютной определенности, свидетельство того, насколько далеко продвинулась до сих пор теорія органических модальностей. И в этом случае у нас также отсутствует критерий полноты обоснованія, поскольку «сумма» рассматриваемых нами существенных признаков служит определению того доступного в конечном счете лишь созерцанию единства, которое только и имеет право называться жизнью и живым; но это единство не может понятийно закрепляться посредством названных существенных признаков. Требованіе полноты обоснованія имеет смысл только тогда, когда число образующих понятіе признаков установлено с самого начала.

 

В любом случае мы облегчим себе задачу раскрытія перспектив дальнейшего исследованія и его пониманія, если из всего множества попыток дать совокупную «дефиницию» жизни мы отдадим предпочтеніе двум, которые, на наш взгляд, оказываются наиболее осмотрительными относительно многообразія біологических феноменов и избегают всякой односторонности, для которой здесь существуют сильные побудительные мотивы. В. Ру50 попытался дать функціональное определеніе жизни: «Живыми существами ... называются природные тела, которые «минимально» отличимы от естественных неорганических тел способностью к исполнению совокупности определенных элементарных функций, прямо или косвенно служащих целям "само"-сохраненія, ...также как и саморегуляціей... и благодаря этому становятся очень «долговечными», несмотря на «самоизмененіе» и посредством него, а также вопреки сво-

 

114

 

ей обусловленной всем этим сложной и гибкой структуре». Под элементарными функціями Ру объединяет девять форм самодеятельности (ав-тоэргазіи): самоизмененіе, способность к самостоятельной секреціи, самовоспріятіе, самоассимиляція, самовозрастаніе, самодвиженіе, саморазмноженіе, перенос себя или наследованіе, саморазвитіе, которые вкупе со способностью самосохраненія и саморегуляціи составляют отличительные приметы жизни. Обращаясь кроме этого и к взглядам целого ряда авторов (Биша, Джон Браун, Пфлюгер, К. Гауптман, Ауэрбах, Э. Бауэр, Г. Спенсер, Э. Унгерер, К. Бернар, В. Оствальд, фон Крис, Пюттер, Петерсен, А.Чермак), А. Мейер в своей уже цитированной выше «Логике морфологіи» (Берлин, 1926) дает резюме всех определяемых ими признаков живого: питаніе (обмен веществ) — размноженіе -развитіе - наследованіе — рост - раздражимость - регуляція - движеніе (обмен энергіей) — структура. Наряду с ними признаются и такіе определенія, которые выделяют в качестве существенных признаков жизни бренность и смертность организма, например, данная Биша дефиниція: «la vie est l'ensemble des fonctions qui résistent à la mort»* или перечисленіе признаков жизни у Клода Бернара: «l'organisation, génération, nutrition, l'évolution, caducité, maladie, mort»**.

 

Конечно, не было недостатка и в попытках взглянуть на совокупность отличительных признаков жизни с единой точки зренія; в этом смысле «энтелехія» Дриша или «доминанты» Рейнке существенно облегчают пониманіе специфики витального в отдельных проявленіях жизни. Однако выделеніе общего представляет собой все же нечто иное, нежели взгляд на необходимость отличительных признаков. Возможно, не преувеличивают те, кто обращаясь к постулату о признаніи необходимого характера многообразных сущностных признаков живого, то есть многообразія органических модальностей, сравнивают современное состояніе ученія о сущностных признаках жизни с ситуаціей с кантовс-кими категоріями.

 

Кант не удовлетворялся простым перечисленіем не выводимых из опыта форм бытія, но пытался отыскать в них определенный порядок и найти соответствующий критерий его построенія. Позже Фихте упрекал Канта в том, что тот в своей дедукціи всего лишь заимствовал из таблицы суждений свои категоріи, не сумев в действительности вывести их из единого принципа. Гегель в своем отношеніи к Канту был в этом смысле еще более критичен. Но Кант представлял себе другой тип дедукціи, нежели раціонально-эманативный или метафизически-телеологический, — он обозначил его как трансцендентальный и сознательно поставил его в связь с открытой системой опыта. Трансцендентальное единство самосознанія хотя и является центральной точкой всех категорий, но не местом их дедукціи, принципом и источником их дифференциаціи. Кант недвусмысленно утверждает ирраціональность самих обосновывающих раціональность категорий и ограничивает задачу дедукціи этих чистых понятий рассудка определеніем их как принципов,

 

* Жизнь есть совокупность функций противодействія смерти (франц.). ** Организація, воспроизводство, питаніе, развитіе, тленность, болезнь, смерть (франц.).

 

115

 

в соответствіи с которыми становятся апріорно возможными иные синтетическіе виды познанія. Таким образом, трансцендентальная дедукція категорий осуществляется под углом зренія этих, подтвержденных опытом точных наук, видов познанія. (Поскольку теоретико-познавательная оріентація ученія о категоріях, естественно, была признана односторонней и ограничивающей действительные масштабы категориальных функций, указанная проблема связи категорий, до настоящего времени наиболее разработанная в гегелевской логике, выступала как онтологическая проблема). Насколько, однако, дедуцированіе сущностных признаков жизни из некоторого понятія жизни, в пределах которого они до сих пор заключались, следовало бы расценивать как рецидив докантовской дедуктивной традиціи, настолько же было бы неверным в той или иной мере оставаться на уровне требований кантовской философіи и считать существенными признаками жизни (полагая их в основаніе дедуктивного ряда) только те, которые біологія должна фиксировать в «категоріях» своей эмпирической деятельности. Сущностные признаки, выраженные в категоріях, делающих возможным біологическое познаніе, по своему предметному бытию заимствованы из созерцанія, и хотя их открытіе было продиктовано только нуждами опыта, для біолога они уже стали ведущими в выборе объектов его опыта. Ведь данное самим Кантом пониманіе категорий звучит следующим образом: «Они являются понятіями о предмете вообще, вследствіе чего его созерцаніе с учетом одной из логических функций относительно суждений рассматривается как определенное». Поэтому их верификація, то есть исполняющий акт пониманія, соответствующий тому, что следует понимать под ними, только в последнюю очередь может быть достигнут в созерцаніи конкретной жизненной действительности: категоріи эмпирической біологіи укоренены в категоріях самого живого.

 

Здесь необходимо провести часто упускаемое из виду различіе между теми сущностными признаками, которые указывают на явленіе жизни исключительно в смысле «внешнего облика» (habitus) живого, и признаками, «полное» проявленіе которых как феноменов гарантирует действительное присутствіе некоторого живого существа («действительное» не по критеріям эмпирического естествознанія, но в смысле созерцанія). Так, имеют место очень характерные движенія, которые выдают живое существо и вводят в заблужденіе даже в тех случаях, когда носитель движенія неодушевлен (бумажный змей и т.д.). Эти движенія позволяют обнаружить специфически витальный тип движенія, который, взятый сам по себе, принадлежит к «показательным» сущностным признакам. Или речь идет об определенных ритмах, феноменах пластичности, о формах, которые при* всей своей бросающейся в глаза неупорядоченности кажутся подверженными известному порядку: везде налицо сущностные признаки симптоматического характера.

 

Во всей полноте конститутивные сущностные признаки как категоріи живого могут быть схвачены (отдельно или в совокупности) также только в созерцаніи. Они определяют жизнь, но никогда не симулируют ее. И наоборот, определяя жизнь как созерцаемое бытіе, они, в свою очередь, непосредственно не имеют дело с теми слоями бытія, где утверждаются свойственные физике или химіи способы образованія по-

 

116

 

нятий. Свойство наглядности является таким образом общим для симптоматических и конститутивных сущностных признаков, в силу чего и возможно возведеніе их к созерцанию.

 

Теорія конститутивных сущностных признаков или модальностей жизни, сама желающая понять свое внутреннее единство и необходимость, то есть не удовлетворяющаяся признаніем необходимости отнесенія этих признаков к наглядному феномену конкретной живой вещи для определенія живого, а видящая в них необходимое выраженіе определенной бытийной закономерности, тем самым необратимо отделяется от сферы конкретного чувственного созерцанія, в которой обретаются сущностные признаки жизни, сами по себе чувственным характером не обладающіе. Но при этом она все-таки опирается только на действительно интуитивно постижимые смыслы, а не на какіе-либо понятія, и, объединяя эти смыслы, стремится понять сущностные феномены жизни в их дифференцированном выраженіи.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина