Рикёр П - История и истина - страница 40

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Кажется, подобная апріорная теорія органического ближе к диалектике, чем к феноменологіи. Она исходит из одного фундаментального смыслообразованія, реальность которого рассматривается как исключительно гипотетическая, и шаг за шагом переходит от одной сущностной определенности к другой. Сущностные определенности вытекают одна из другой, организуются в порядке ступеней, открываются как одна грандіозная связь, которая тем самым, в свою очередь, предстает как манифестація некоторого фундаментального смыслообразованія. В то же время задачей феноменологического исследованія остается статическая дескрипція сущностных признаков «органического», каким оно видится созерцанию, а также отказ от любой теоріи сущностных признаков или передача ее в веденіе других наук.

 

Феноменологическое исследованіе по самой своей природе должно останавливаться на симптоматичных признаках, и при этом возникает сомненіе, способно ли оно выйти за их пределы к конститутивным. Последніе, несомненно, принадлежат к исследуемой феноменологіей области. Но проникновеніе в их категориальный характер, тем не менее, ей, безусловно, недоступно. Если же возникнет вопрос, как такое представленіе непринудительно вырастает из самих проблем логики біологіи, или даже из попыток систематизаціи самой біологіи, то мы не можем полагаться в ответе на него на метод статической дескрипціи сущностей, а нужно будет пытаться прибегнуть к идее руководства в нашем движеніи через сущностные слои на основаніи принципа или дедукціи категорий жизни. Как и относительно всех объектов науки, правильность положенного в основаніе начала определяется его эффективностью.

 

Только ситуація осложняется еще и тем, что неясным остается само понятіе сущностного признака. Сущностные признаки знакомы и эмпирику. Но поскольку философ имеет дело с такими признаками, как ассимиляція, наследованіе, регуляція, развитіе, стареніе, располагающимися в слое конкретно чувственного созерцанія, то, естественно, при этом сама собой напрашивается мысль об эмпирических единствах, которыми занимается біолог. Если даже философ при этом наблюдает также отдельные формы и сплетенія этих органических процессов, в конечном счете его интересует в них все же только всеобщіе закономер-

 

117

 

ности, которым они все без исключенія подчиняются, а именно — «сущность» наследованія, обмена веществ и т.д. Вследствіе этого он ищет на путях наблюденія и эксперимента существенные признаки наследованія, обмена веществ, которые, разумеется, имеют прежде всего дескриптивный характер (например, определенные, повсеместно повторяющіеся процессы в клеточном ядре, при разделеніи хромосом, рост потребленія кислорода при относительном сниженіи выделенія СО2 и т.д.). На эмпирическіе сущностные признаки подобного рода и оріентируется характер исследованія в его стремленіи постичь причины процессов наследованія или обмена веществ.

 

В таком направленіи движется эмпирик, но не философ. Философ должен полностью предоставить ученому-эмпирику исследованіе побудительных причин, вызывающих проявленіе феноменов органического. Но и эмпирику поставлены пределы. Он оріентируется на чувственное созерцаніе и уже в нем выделяет различные группы феноменов, таких как развитіе, обмен веществ, регуляція и т.д. При этом их обособленіе опирается на некоторые основополагающіе созерцанія, в которых очерчено отличіе живого от неживого. Тогда выходит, что его эмпирическая деятельность в той ее части, которая касается специфически біологических категорий, опирается на предпосылки, доступные только для философа.

 

Так называемое неокантианство, ставшее популярным среди эмпириков, понимает под категоріями мыслительные формы, виды суждений, типическіе понятія. Их исследованіе, как полагают эмпирики, сводится к созданию специфической формальной логики и методологіи образованія понятий (например, біологических), а сферу созерцанія, где понятія находят свое примененіе, корректируются, исполняются и изначально образуются, оно полностью оставляет за опытом. Об этом, конечно, не может быть и речи. Категоріи не являются понятіями, но они делают возможными понятія, поскольку сами представляют собой формы согласованія двух разнородных сфер — мышленія и созерцанія, субъекта и объекта. Никто не может сейчас сказать заранее, какая из выделенных эмпирическим исследованіем групп феноменов, таких как регуляція, обмен веществ, развитіе, принадлежит к чисто эмпирической, а какая - к категориальной сфере, что имеет апріорную, а что - апостеріорную определенность.

 

К примеру, первый закон энергетики, закон сохраненія, был доказан Мейером и Гельмгольцем эмпирически, хотя в нем, в отличіе от второго закона, закона энтропіи, находит свое выраженіе и истина апріорного порядка. Тем не менее специальные уравненія из этого закона не выводимы. Только измереніе подтверждает, что «наша» природа действительно является «природой», к условіям возможности которой апріорно принадлежит (относительная) замкнутость системы. Везде, где эмпирическое образованіе понятий достигает определенной стадіи зрелости, оно включает в себя фактическіе обстоятельства, которые при последующем размышленіи обнаруживают также и апріорные компоненты.

 

Не иначе обстоит дело и в области біологіи. Всякий раз, когда эмпирический исследователь уверяет себя (опираясь в своем убежденіи на

 

118

 

формально-логический позитивизм и неокантианство), что, например, наследованіе, регуляція, стареніе, будучи понятіями, безусловно содержат в себе некоторое апріорное ядро, но в то же время как явленія представляют собой чисто апостеріорные факты, он видит вещи в искаженном свете. Видимые им эмпирическіе сущностные признаки именно в своем предметно-созерцаемом качестве содержат в себе апріорные черты, которые могут быть выделены только в ходе философского исследованія. Сам не осознавая того, эмпирик использует эти апріорные сущностные признаки при разграниченіи сходных феноменов в совокупном контексте явленія. На это направлены его понятія. Чем больше он отдаляется от непосредственного описанія, применяя каузальные методы к объектам исследованія, тем, естественно, свободнее становится его обращеніе прежде всего с фиксированными сущностными признаками. В этом случае появляются также иные, не верифицируемые в прямом созерцаніи, понятія, и обнаруживаются связи, которые уже ускользают от взгляда в «естественном» явленіи. Исследованіе вынуждает постоянно пересматривать эмпирическіе сущностные признаки, изменять их взаимные границы, упразднять их. Раздражимость объясняется на основе процессов обмена, процессы роста возводятся к наследованию. «Модальности» исчезают одна за другой, возрастает значеніе классификаціи явлений, подчиненных общему для них закону, и редукція их к физическим и химическим параметрам.

 

Эмпирическіе сущностные признаки преходящи, они обладают только значеніем симптомов других сфер бытія, будучи их проявленіем. Апріорные же сущностные признаки не подвержены подобного рода измененіям, поскольку они конституируют константный слой конкретно зримого явленія, и от него всякий раз должна брать начало эмпирическая наука. Их обозначенія, правда, частью совпадают с обозначеніями эмпирических модальностей, релятивных сущностных признаков, что и ведет в дальнейшем к недоразуменіям. В какой-то момент эмпирик может объявить, что больше не существует «адаптаціи», но только «регуляціи», больше нет «регуляций», а есть некоторые разновидности процессов, определимые в химических терминах: все эмпирическое содержаніе модальностей «адаптаціи» или «регуляціи» получает, таким образом, свое определеніе посредством такого сведенія. Но модальный характер модальности никак этим затронут быть не может. Регуляція, наследованіе, круговорот обмена веществ и т.д. в качестве моментов, утверждающих качественный состав (Wasbestand) явлений жизни, оказываются нередуцируемыми ( а если так, то требуют в данном случае только философского истолкованія), подобно голубизне, сладости, жесткости. Самое большее, что отличает их от названного элементарного материала чувственного явленія, — это то, что они встраиваются в иной порядок величин, поскольку в качестве конститутивных форм феноменального слоя жизненного бытія они определяют собой структуры, имеющіе определяющее значеніе при образованіи понятий в наивном мышленіи и в біологической науке.

 

119

8. Характер и предмет теоріи сущностных признаков органического

 

Для того, чтобы в соответствіи с принципом реально положенной границы (схема II) получить доказательство действительного существованія цельности упорядочивающего типа на путях систематического раскрытія органических модальностей, мы не можем обращаться к опыту как к определяющей инстанціи. Во всяком подлинном опыте все содержанія, полученное исключительно из созерцанія, редуцируются к мере того, что устанавливается в нем.Установленіе или представленіе означает, однако, постиженіе некоторой реальности таким образом, при котором ее данность обезпечена более чем одним способом5 !. Ощущеніе тепла получается нами через способ данности, свойственный температуре. К представлению же это тепло может быть приведено лишь подъемом столбика ртути в термометре или плавленіем какой-либо субстанціи, парообразованіем и т.д. Ощущеніе аппетита дано каждому специфическим образом как локализованное в определенных участках нашей данной как феномен плоти, в особой настроенности, интенціи и т.д., но к представлению он приводится только посредством указанія на усиливающееся выделеніе желудочного сока. Наиболее существенным для представленія является таким образом перевод одного способа данности некоторой реальности в другой, или принципиальная возможность задать его более чем в одной чувственной модальности.

 

Поскольку опыт опирается на подобного рода контролирующее взаимодействіе способов данности (по своей внутренней природе оно равно их взаимоотталкиванию), он естественным образом ведет к отбору таких реальностей, которые могут быть схвачены только одним способом данности. Поэтому мир заключает в себе значительно больше, чем это может быть установлено в нем. И если этот непроявленный момент привносится в опыт и также помогает его формировать, то он уже не может быть обратно извлечен из опыта, поскольку не удовлетворяет критеріям устанавливаемости. Все содержанія, происходящіе исключительно из созерцанія, разделяют эту судьбу: входить в опыт, оставаясь неопределяемыми в процессе опыта.

 

Все содержанія, происходящіе исключительно из созерцанія, распадаются на два класса - содержаний, (непосредственно) открывающих способ данности, и содержаний, его как таковой не открывающих. Первый класс охватывает ощущенія, в содержаніи которых высказывается и манифестирован сам способ их данности. Во второй класс входят сущности, идеи и реальности, соответствующіе так называемому созерцанию, или усмотрению, сущностей. Последний включает две возможности: или сущности непосредственно связаны с одним способом данности, как, например, материально-апріорные сущностные свойства и законы (в том числе из круга оптических, акустических, тактильных ощущений); или же они свободны от такого рода привязанности и могут открываться в разнообразных формах данности, то есть безразлично к последним могут быть даны нам в своей интуитивной очевидности.

 

Если мы противопоставляем представляемые содержанія только усматриваемым (это выраженіе звучит, возможно, более вразумительно, чем «происходить исключительно из созерцанія»), то с учетом отношений смыслов со способами данности можно будет выделить следующіе возможности: 1. Содержанія определенного способа данности представляемы,

 

120

 

если они допускают возможность своего выраженія по крайней мере еще в каком-то ином способе данности, не теряя при этом своей идентичности. 2. Содержанія усматриваемы, если они или: а) не могут варьироваться относительно способа своей данности, будучи ему имманентными, или, другими словами, относимыми к нему, или же б) не имеют специфического для себя способа данности. Содержанія под рубрикой 1 являются (в том или ином способе данности); они собственно и представляют собой объекты воспріятія, превосходя в этом смысле всякую данность. Содержанія, объединенные под рубрикой 2, неважно, гилетическіе или эйдетическіе, сами по себе не являются, поскольку в них отсутствует то, что может являться, — то идентифицируемое ядро, которое никогда не является в своей собственной самости, превосходит всякую данность и постигается в том или ином способе данности5 2.

 

Такой тип организаціи, как цельность, принадлежит к классу только усматриваемых смыслов. Поэтому он в самом деле реализуется в воспріятіи органического, но при этом не может определять ход полагающего біологическую науку опыта, поскольку избегает всякой возможности установленія. В качестве некоторой сущности цельность не обладает никаким специфическим способом данности. Она может проявить себя одинаково как в оптическом, так и в тактильном ощущеніи, именно потому что сама по себе она sensu stricto* никоим образом не проявляется. В этом случае в явленіи выступает исключительно гештальт органической системы. Поскольку же цельность как гештальт трансформируема из одного способа данности в другой, происходит смешеніе недоступной проявлению сущности с безразличным к способу данности гештальтом. Этой путанице благопріятствует в дальнейшем и то, что (как мы уже подробно обсуждали) цельность «нуждается» в гештальте, поскольку характерный для нее признак границы, несмотря на его отличіе от ограниченія, может быть установлен только в качестве ограниченія (ограничивающего контура).

 

По какому же пути следует пойти, чтобы доказать реальность такого типа организаціи, как цельность, если путь эмпирического исследованія оказывается в этом случае недоступным? Мы легче добьемся ответа на этот вопрос, преобразовав его следующим образом: Какіе условія должны быть выполнены, чтобы смысл, очерченный нами в схеме II, мог действительно рассматриваться как свойство определенного в пространстве и во времени физического тела? Вопрос ставится об осуществимости некоторой сущности; при этом нам даны в своих формальных характеристиках такіе сущности, как «цельность» и «физическая вещь».

 

С формальной точки зренія целью нашего исследованія должно вследствіе этого стать такое приравниваніе друг к другу обеих рассматриваемых величин, чтобы во всех определенностях реального физического тела исполнялись «требованія» такой сущности, как цельность. В этом смысле мы осуществляем «дедуктивное» исследованіе. Безусловно, здесь не предзада-но понятіе, из которого по схеме аналитической логики могли бы извлекаться содержащіеся в нем определенія, также как не предзадано в этом случае и некоторое сущее, из которого по схеме эманативно-метафизичес-кой логики могли бы выводиться иные сущіе. Скорее, речь идет об отыс-

 

* В строгом смысле (лат.).

 

121

 

каніи для такой, данной в конкретном созерцаніи величины, как «живая физическая вещь», тех внутренних условий, определенных принципом границы (по схеме II), в соответствіи с которыми она может состояться.

 

Настоящее исследованіе показало, что вопрос об условіях возможности должен быть поставлен. Оно обнаружило очевидное расхожденіе между феноменом созерцаемой жизненности, с одной стороны, и устанавливаемыми средствами его проявленія, с другой. Действительно, как возможна такая ситуація, когда нечто, достоверно характеризующееся как гештальт, проявляет себя в ином качестве, а именно — как сверхгештальтная цельность? При этом в ответе, полученном нами, не должно устраняться как раз то условіе, что удостоверяемой данностью является именно один гештальт — (высокосложная) система с более или менее четко очерченными контурами, в пределах которых заключено ее физическое существованіе.

 

Мы пытаемся ответить на этот вопрос, основываясь на исключительной пріоритетности развитого выше представленія о том, что феномен жизненности основывается только на особом отношеніи тела к его границе. На этом пути одновременно должен быть получен ответ на вопрос, существуют ли исконно сущностные характеристики жизни. Тем самым настоящее исследованіе естественным образом берет на себя задачу построенія аксіоматики органического или апріорной теоріи органических модальностей. Ведь здесь же должен быть получен ответ и на вопрос указанной дисциплины: имеются ли такіе сущностные признаки жизни, которые - независимо от того, могут ли они быть привязаны к специфическим физико-химическим параметрам или нет, — являются в этом своем качестве нередуцируемыми? Сущностно необходимые для жизни означает: обусловливающіе ее возможность. Если, таким образом, обнаружится, что физическая вещь только тогда обладает обозначенным на схеме II отношеніем к своей границе, когда оно принимает форму развитія, раздражимости, размноженія, то тем самым будет доказан модальный характер развитія, раздражимости, размноженія.

 

Цельность не допускает абстрактного осуществленія. Осуществленіе означает конкретизацию. Конкретизація же цельности - и эту формулировку можно считать обобщающей для нашего исследованія — не проявляется непосредственно, но только в сущностных особенностях органической природы. «Чтобы» положеніе вещей, воспроизведенное на схеме II, совпало с условіями пространственно-временной вещности или могло стать действительностью, определенная в пространстве и времени телесная вещь должна обрести свойства жизни. Подобная дедукція категорий или модальностей органического - безусловно, не из такого положенія вещей, при котором реализована граница, поскольку оно само по себе не существует, но с точки зренія его реализаціи, — образует ядро философіи жизни. Именно в таком аспекте категоріи и обнаруживают себя как сами по себе не выводимые, логически не обосновываемые, изначальные формы реализаціи некоторого не реализуемого в себе и для себя положенія вещей. Если перед нами стоит задача показать жизнь в ее сущностных проявленіях как ряд условий, наличіе которых только и делает тот или иной гештальт целостностью, то уже не может быть речи о панлогизме и раціонализаціи категорий.

 

122

Глава четвертая Способы существованія живого

1. Симптоматическіе сущностные признаки живого

 

Если жизнь действительно должна строиться на фундаменте своеобразного отношенія тела к его границе, или, говоря конкретно (пусть даже это конкретность первого приближенія), - sit venia verbo* — на «облекающем» (hauthaft) отношеніи вещной массы к ее форме, матеріи — к гештальту, «внутренности» — к «краям», то можно ожидать, что это отношеніе каким-то образом обнаруживается в живых вещах. Зримые очертанія (Randwerte) органического тела должны характерным образом отличаться от подобных им в неорганическом теле. Тогда это отличіе должно быть схвачено в феноменах и не совпадать с эмпирическими отличіями.

 

Если мы проследим это своеобразное, специфически определяющее характер жизни, соотношеніе матеріи и формы в индивидуальных предметах созерцанія, — видя в данном случае в матеріи всего лишь наполненіе некоторой формы, более иди менее проницаемую, инертную, окрашенную, мягкую или твердую массу, - мы придем к симптоматичным сущностным признакам, о которых выше в общем уже шла речь и дедукція которых рассматривалась как необходимая. Речь идет при этом о тех исключительно наглядных критеріях, по которым растительные и животные существа одинаково распознаются как обладающіе жизнью, правда, при условіи, что эти сущностные признаки жизни имеют не более чем индикативный характер. Их наличіе даже в фактически лишенных жизни предметах может служить оправданіем допущенія, что их носитель действительно наделен жизнью53.

 

Все живое обнаруживает пластичность: растяжимость, эластичность, гибкость, при которых резкость очертанія границ целого сопровождается высокой подвижностью ограничивающего его контура. В отличіе от неорганических образований, для живого его форма не является внешней поверхностью субстанціи (как простое выраженіе единства эффекта составляющих ее элементов), а представляется невидимой оболочкой, покрывающей ее реальную поверхность. И чем больше моментов пластичности открывает созерцаніе в феноменах развитія, роста, восстановле-

 

* С позволенія сказать (лат.).

 

123

 

нія, движенія, — или, говоря словами Бюйтендийка, чем резче очерчена их граница, - тем более одушевленной кажется вещь.

 

Все живое обнаруживает неустойчивость в устойчивом, упорядоченную безпорядочность, статику наряду с динамикой. Бюйтендийк очень убедительно продемонстрировал эти свойства на примере конфигураций органических образований, сравнивая различные фигуры. Если расположить последовательно схематическіе изображенія круга, эллипса, яйца и липового листа, то впечатленіе жизненности усиливается в соответствіи с возрастающей неупорядоченностью их абриса (в то же время вопреки их очевидной упорядоченности). Это свойство начинает естественно доминировать в реальных объектах, в высшей степени далеких от схематической упрощенности своих очертаний. Речь не может идти об определяющей роли одной только неупорядоченности. В каждом случае она оказывается таким образом подчиненной определенному (не допускающему выделенія) правилу, что даже чреватая самыми разрушительными последствіями деформація не только не препятствует сохранению целостности образа, но только усиливает его эффект, что на самом деле и происходит.

 

Динамический характер упорядоченной неупорядоченности, «скачущая форма связи», выступает в феноменах ритмики. Сфера ее распространенія настолько необъятна, что можно понять, почему ритм объявляется чуть ли не центральным моментом всего живого. И здесь характерным признаком становится относительная вариативность (фаз). Сердечная деятельность может быть ускоренной или замедленной, острой или поверхностной и т.д., кривая роста — обрывистой или постепенной, перистальтика кишки реагирует на различные раздражители инертно или конвульсивно. Любое явленіе жизни подчиняется сменам дня и ночи, времен года, характера пищи и т.д. не прямым механическим образом, но встраивается в них в соответствіи со свойственной ему ритмикой. При измененіи внешних вліяний перестройка періодичности происходит только после преодоленія серьезных препятствий. Жизненный процесс может протекать медленно или скоро, интенсивно или расслабленно, ровно или спотыкаясь, на ощупь или порывисто, - при этом его ритмы, как подлинные гештальты, способны к транспонированию, подобно мелодіям. И в формах становленія также проявляется та «резкость очертанія», которая не допускает для живого существа обрыва его бытія там, где оно фактически все же перестает существовать. Скачущая форма связи делает постоянно ощутимым подобное зіяніе между объектом в его становленіи и присущим ему ритмом.

 

Исходя из этого возможно пониманіе определенных признаков, которые особенно следует различать в феномене живого движенія. Ведь это зіяніе как некоторое, заданное благодаря резкости очертанія, промежуточное «пространство» между процессом и его ритмической формой, не смогло бы проявиться столь наглядно, не прояви оно себя в качестве подлинной границы, которая выводит находящийся в становленіи организм за пределы его самого - и приводит его к самому себе. Именно таким способом и осуществляется, если можно сказать, феномен зіянія - обособленія оформленного от присущей ему формы. Из этого необходимо вытекает и направленный характер живого движенія, являющийся отличитель-

 

124

 

ным признаком, который отделяет его от движенія неживого: живым называется такое движеніе, которое имеет некоторую предданную или предшествующую ему направленность; при этом реальная направленность этого движенія сказывается на характере его исполненное™. Неживые движенія в противоположность этому представляются созерцанию не фундированными в грядущем и лишенными характера исполненное™. Если неживое движеніе выглядит абсолютно детерминированным, «таким, каково оно есть», а его форма без остатка совпадает с прочерченным им путем и само есть этот путь, то с живым движеніем дело обстоит иначе. В нем каждая фактически пройденная фаза, поскольку она имеет направленность и вызвана ею, обнаруживает признак - быть недетерминированной в каждой точке своего пути. Оно выглядит как движеніе, которое могло бы осуществиться и по-другому, нежели видимым нами образом. Эта свобода от формы в пределах формы по самому своему смыслу принадлежит к направленному характеру движенія. По созерцаемому смыслу исполненіе в отношеніи к своей направленности может быть только «непринудительным». В обособленіи момента ожиданія, в элементе напряженія, которое должно найти свое разрешеніе, и заложено то зіяніе забегающего вперед, которое преодолевается только спонтанным, берущим свое начало в абсолютной произвольности, актом.

 

Эта ирраціональность и спонтанность живого, его тяготеніе к выбору менее всего ожидаемого из всех предлагаемых вариантов, то свойство, которое мы обнаруживаем под соблазняющим на сравненія названіем «эк-тропизма», засвидетельствовано в созерцаніи как свобода по отношению к форме в пределах формы. Но было бы чрезвычайно опасным начинаніем делать из этого какіе-либо выводы онтологического порядка. Нам никогда не следует прямо переходить от феноменологических смыслов к онтологическим тезисам. Хотя являющееся нам бытіе также представляет собой бытіе, но оно не есть все бытіе, каковым оно пребывает и есть само по себе и в себе самом.

 

Когда исследованіе обращается к симптоматичным сущностным признакам, действительным феноменологическим приметам жизни, то оно преследует в этом исключительно педагогическіе цели. После завершающего исследованія обсужденіе характера этих признаков может получить также и иной смысл. После того, как мы убедимся, что развитый в соответствіи с определенной постановкой проблемы тезис, согласно которому живые вещи представляют собой реализующіе свои границы тела, находит свое подтвержденіе и в формулировке сущностных признаков органического, признаков одушевленного (не связанного экспериментальной методикой) бытія, тогда можно будет признать бытийную значимость также и за симптоматическими признаками органического, и утверждать, что в них манифестировано своеобразное отношеніе замкнутого на себя образа к его границе. Тот факт, что при определенных обстоятельствах эти признаки могут симулировать жизнь, не сможет уже ничего изменить в факте их взаимосвязи с конституирующим жизнь отношеніем границы. По закону антиноміи явленія феномены могут выступать как неправомочные, то есть как лишенные соответствующего бытийного основанія. Вследствіе этого явленіе как таковое еще не представляет собой чистой видимости. Более развернутая интерпретація симптоматичных сущност-

 

125

 

ных признаков органического в их связи со структурой границы представляется излишней. Эта связь проявляется повсеместно и легко поддается выделению. Возможно, что число подобных примет, открывающихся созерцанию, будет умножено, и этом важную роль играет макроскопический способ рассмотренія, применяемый, например, в комплексной и гештальтпсихологіи. Конструктивные импульсы могут быть получены и из сравненія нашей проблематики с иными предметными сферами, в которых речь идет об органическом в переносном смысле, к примеру, из сферы социального и художественного.

2. Позиціональность живого бытія и его пространственное™

 

В последующем изложеніи мы прибегнем к еще одному упрощению. Смысл, выраженный на схемах I и II, может получить и формальное выраженіе. Подобным же образом будут наглядно представлены на приведенных схемах и отношенія границы, символически обозначенные стрелками. Если обозначить тело через Т, а прилегающую среду через С, то схему I можно выразить формулой: Т<—П-»С. Граница располагается в промежутке (П) между Т и С. Схема II, напротив, выражается формулой: TVT->C. Граница принадлежит самому телу, тело является границей себя и иного и противостоит себе и иному. Термина «самому себе» мы здесь пока избегаем, поскольку он получит в дальнейшем особый смысл.

 

Тело, которое относится к своей собственной границе в соответствіи с формулой Т<-Т—>С, находится вне себя, поскольку его границы не только замыкают его, но в той же мере по отношению к среде и отпирают (связывают с ней). Ведь граница, будучи в другом случае, по формуле Т^П-»С, чисто виртуальным промежутком, не принадлежащим ни телу, ни среде (принадлежащим и телу, и среде), то есть простой возможностью перехода от одного к другому, в рассматриваемой ситуаціи реально принадлежит одной из ограничивающих величин. Если же сущность границы, в отличіе от ограниченія, состоит не в том, чтобы обезпечивать названный переход, а быть самим переходом, то всякая вещь, к какому бы царству бытія мы ее ни причисляли, имея саму границу, должна обладать и самим этим переходом. Конечно, лучше было бы воздерживаться в данном контексте от слова «обладать», оставив его для особого случая.

 

Реальное бытіе границы одной из ограничивающих друг друга величин выражает для последней способ выходящего за ее пределы бытія. Поскольку граница полагает противоположное смысловое отношеніе между разделенными и в то же время связанными ею величинами - иначе она не была бы границей, а переход от одной величины к другой был бы простым продолженіем движенія без качественного скачка, который как бы сам по себе совершался и упразднялся, — реальное бытіе границы выражается в реальном в форме противопоставленного себе бытія.

 

Если в соответствіи с формулой Т<-Т->С тело относится к своим границам как присущим ему самому, то оно должно проявлять себя как тело, в равной мере выходящее за свои пределы и противопоставленное себе. Все эти характеристики должны увязываться с качествами телесности, несмотря на то, что каждая из них идет вразрез прежде всего с удо-

 

126

 

стоверяемыми свойствами определенного границей физического вещественного комплекса. В самом деле, что «собственно» означает, что тело выходит за свои пределы, если оно и там и тут поддается измерению как конечное, или, что оно противопоставлено себе, если оно очевидно исполнено цельного бытія до крайних пределов, вплоть до очерчивающего его контура?

 

И все-таки, при условіи, что это особенное отношеніе к своим ограничивающим контурам должно вообще быть возможным оптически, а не только логически, что оно должно осуществиться реально, ему необходимо высказываться и обнаруживаться в реальном в той форме, которая не противоречит реальному как физическому телу и соответствует его «средствам». В качестве средства высказать и обнаружить себя физическое тело располагает только тем, что обычно зовется его свойствами, каковые и составляют в созерцаніи совокупное целое его явленія. Как уже отмечалось выше, из-за его особого характера как специфического отношенія к границе реальное бытіе границы должно быть манифестировано в контурах тела. Выход за свои пределы и противопоставленность себе — очевидно, что эти реальности выражают собой не что иное, как выделенную в созерцаніи двуаспектность, проявляясь в соответствіи со своим смыслом в качестве пограничных феноменов физической системы.

 

Тогда и антагонизм двух несообщающихся между собой векторов движенія вовне и вовнутрь, обнаруживаемый в созерцаніи, будет представлять собой определенность явленія, необходимым образом открывающуюся β теле как его свойство. В дальнейшем мы будем рассматривать ее только в качестве усматриваемого, но не устанавливаемого свойства, ввиду того, что отношеніе границы в отличіе от отношенія ограниченія может быть лишь созерцаемо (усмотрено), но не продемонстрировано (представлено). Это свойство, которое настолько уклоняется от возможности его установленія, что сохраняет только доступные демонстраціи пограничные свойства гештальта.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина