Рикёр П - История и истина - страница 42

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Так что же означает, что развитіе достигает своей цели и осуществляет ее, если в самом целеполаганіи задана некоторая идея? Какіе условія должны выполняться, чтобы при условіи предшествованія идеи-формы вещь действительно могла становиться иной? Она не может вместиться в идею-форму, поскольку последняя неизменна и осуществляет свой смысл только в качестве абсолютной константы. Тогда нам нужно искать эти условія в самом предшествованіи (Vorwegsein). Что же означает с учетом реальной определенности вещи, что ей самой предшествует нечто, принадлежащее к ее сущности? Наверное все-таки то, что в ней чего-то еще не хватает, что есть в ней некоторая незавершенность, которая « со временем» может быть восполнена в самом процессе. Возможно — и этот вопрос еще остается открытым - эта незавершенность никогда не устранима полностью, вещь никогда не сможет фактически стать такой, какой она «должна» быть, но при условіи предшествованія существенной оп-

 

137

 

ределенности она не может не становиться все более и более завершенной. Но здесь нельзя поддаваться обманчивой доступности привычных для нас представлений. Смысл проблемы столь же мало выражается просто в образе ведущего за собой процесс его призрачного двойника, сколь и в картине самого себя опережающего процесса. В первом случае предшествующее оказывается полностью оторванным от участвующего в процессе; во втором, наоборот, оно целиком и полностью принадлежит процессу, совпадает с ним и тем самым, конечно, ему уже не предшествует. Так и пространственно-временные аналогіи неизбежно оказываются ложными.

 

Решающей является сущностная принадлежность предшествующего той вещи, которой оно предшествует. Оно и определяет вещь как реально незавершенную, а каждый последующий шаг процесса — как совершающийся под знаком стремленія к восполнению этой незавершенности. Единство моментов принадлежности к уже сущему и моментов предшествованія придает процессу (который иначе мог бы представляться просто целенаправленным потоком, или оріентированным на завершеніе, вращающимся на одном уровне процессом) то важное наклоненіе, в соответствіи с которым каждая из следующих друг за другом фаз будет находиться на более высоком уровне, чем предшествующая. Оставаться незавершенной, то есть такой, какой она была до начала процесса, или другими словами, в одной из его предшествующих фаз, означало бы для вещи уже не быть включенной в процесс, которому предшествует ее собственная бытийная определенность (Wasbestimmtheit).

 

Этот процесс черпает свою энергию исключительно из самого себя, то есть из тех условий, которым он сам обязан своим бытіем. Он не нуждается ни в каких направляющих его внешних факторах, поскольку сам себя направляет. Только это самоуправленіе начинается не непосредственно а tergo*, а опосредованно a fronte,** и поэтому не может быть возведен к чему-то внешнему по отношению к самой вовлеченной в процесс вещи, к какому-либо полагаемому извне фактору, жизненной силе или энтелехіи.

 

Как восполненіе определенной незавершенности процесс обнаруживает усиливающуюся направленность к цели, к предшествующей ему идее-форме. Этим самым в самом процессе за идеей неотвратимо закрепляется статус идеальной модели этого процесса, то есть фиксированной точки приближенія, которая ввиду своей идеальности остается всегда безконечно далекой, но все же не исключающей при этом возможности сближенія. Но как это возможно, если действительное сближеніе и безконечная удаленность прямо противоречат друг другу? Благодаря тому, что процесс обнаруживает измененія во втором измереніи. Единственно соответствующую своему смыслу возможность действительно приблизиться к идеалу это сближеніе получает только в восходящем процессе. Поэтому процесс является обусловленным тем, к чему он сам ведет. В его тяготеніи к цели сама цель «становится для него» побудительной причиной его самого. Только так процесс может удовлетворять выраженному выше требованию, чтобы он двигался и по направлению к себе, иначе вещь будет трансцендировать только в одном направленіи — вовне самой себя. Идея-форма как предше-

 

* Сзади (лат.). ** Спереди (лат.).

 

138

 

ствующая всякой вещи, включенной в процесс, поневоле принимает характер целевой причины, и ее мотивированным следствіем оказывается процесс развитія вещи.

 

Если учесть, что динамическая форма, даже будучи условіем возможности определенного границей процесса (при том, что в каждой своей фазе процесс должен представлять собой сложившуюся вещь), принимает типический характер и тем самым расщепляет очертанія вещи на конкретный гештальт и гештальт-идею; что с целью приданія процессу достоверности и действительности гештальт-идея выступает в модусе предшествованія по отношению к вступающей в процесс вещи, то есть обязывает эту вещь отвечать все большему совершенству, накладывая на процесс печать развитія и принимая сама характерные черты идеала, то оказывается, что сама попытка построенія системы «категорий» витальности, включая и знаменитую causa fînalis*, очевидно обнаруживает, насколько безплоден спор теорий преформизма и эпигенеза по отношению к феномену развитія.

 

Каждая из них столь же права, сколь и неправа. Присоединившись к сторонникам эпигенеза, рассматривающих себя как настоящую партию строгих, исключающих всякую целевую причину исследователей, занявшую господствующіе позиціи после классических экспериментов Дриша, в которых опровергались представленія Вейсмана о зародышевой плазме, мы не сможем при обоснованіи феномена эволюціи пройти мимо идеи направляющего ее фактора. Встав же на точку зренія преформистов как сторонников телеологіи, мы придем в противоречіе с фактами. Первая партія может спасти феномен в рамках его каузального исследованія только ценой принятія виталистической causa fînalis. Вторая партія пытается согласовать феномен и каузальное обоснованіе ценой фактов. И то и другое недопустимо. Неудержимо расширяющіеся исследованія представляют эволюцию как каузально-эпигенетический процесс. В этом, как и во всех иных случаях, феномен в его специфическом qualitas** ускользает из рук естествоиспытателя.

 

Мы недалеко уйдем и в том случае, если взглянем на различіе между теоріями эпигенеза и преформизма с другой точки зренія и будем видеть в преформистах представителей строгого каузального детерминизма (здесь как раз уместно вспомнить взгляды Вейсмана), и, наоборот, в сторонниках эпигенеза — последователей витального индетерминизма в духе бер-гсоновской творческой эволюціи. Их вообще нельзя однозначно выстраивать в порядке альтернативы causa effîciens и causa fînalis, действующей и целевой причины, и альтернативы детерминизма и индетерминизма. Преформироваться может некоторая машинообразная исходная конструкція, из которой автоматически следует развитіе как распусканіе (или развертываніе), или конструкція, соединяющая в себе машину (или материал) и направляющий фактор. Эпигенез как постепенная завязка (Verwicklung) (термин, некогда предложенный Икскюлем вместо развитія) также может быть каузально или целесообразно детерминированным или исключать ту или иную детерминацию. По сути они не противоречат друг

 

* Целевая причина (лат.). ** Качество (лат.).

 

139

 

другу. Первоначальный объект их спора уже давно упразднен развитіем экспериментальной біологіи. Физіологія развитія и современная теорія наследованія за последніе полтораста лет существенно продвинулись в истолкованіи строго каузальных связей и, кажется, они не собираются оставаться в границах, положенных им витализмом. Но совсем иное дело - и здесь никакой прогресс в исследованіях не может оспаривать пограничную черту, положенную витализмом, - когда признается, что это истолкованіе ничего не привносит в пониманіе феноменального характера процесса развитія. Как и все качества, он тоже должен быть исследован в своей смыслообразующей структуре, то есть посредством вне-опытного бытийного анализа.

 

Если попытаться выразить результаты наших дедукций в одной, удобной для нас, формуле, то можно сказать, что и преформизм и эпигенез одинаково определяют сущность развитія, конечно, при той существенной оговорке, что они выступают по отношению друг к другу не как изолированные и обособленные друг от друга стороны развитія, и каждый из них имеет относительное право представлять только известные моменты развитія.

 

Если физическое тело удовлетворяет обозначенным с самого начала условіям - способности реализовать свою границу - то оно развивается. Эволюція представляет собой необходимый способ бытія тела, способного опережать себя в последовательности процесса. В силу этого к самой его внутренней сущности принадлежит способность быть в своем явленіи целесообразно обусловленным, не будучи обязанным при этом своим существованіем (как и сущностью) отделенным от него целевым причинам, то есть системе условий, не принадлежащих самому развивающемуся телу. Отрешенность тела от целеполагающей гештальт-идеи, ставшей вследствіе этого его целевой причиной, определяется им самим. Оно предвосхищает себя. Привходящий «извне» энтелехиалъный агент является модусом, в котором крайніе значенія(Капау?ег1е)тела обретают смысл пограничного значенія. Поскольку же тело только тогда вступает в этот процесс развитія, когда оно подчиняется условіям осуществленія границы, и только потому, что как обладающее специфическими свойствами тело оно привносит в него материал и принявшее гештальтный характер вещество, в этом процессе по сути нет ничего, что не было бы положено уже вначале. Становленіе иным от одной фазы к другой носит сравнительно со всей совокупностью материальных и гештальтных условий в какой-то мере всего лишь формальный характер. Во всяком случае, жизнь во всей своей глубине проникнута этим формализмом.

 

Апріорная характеристика развитія была бы неполной, если бы при этом не находили своего осмысленія и обоснованія еще два момента: рост и дифференциація. Тело может стать само по себе большим, чем оно есть, только в двух отношеніях: по своей величине и в своем разнообразіи. Простой рост объема при сохраняющемся уровне разнообразія формы не означает развитія: ведь в нем тело реально не поднимается над тем, чем оно было первоначально. В вещи, лишь количественно становящейся больше, не претерпевает вариаций именно константа качества (Quäle), бытийной определенности (das Was). Это качество должно быть затронуто процессом для того, чтобы вещь и по сути своей стала иной. В силу

 

140

 

 

 

этого в процесс вовлекаются все присущіе вещи отношенія, «констелляція» которых представляет нечто, не зависимое от простой «массы». В этом случае структура, как и гештальт, претерпевает некоторое измененіе относительно количественной характеристики (Quantum) - последняя, конечно, в смысле созерцанія, а не (математически-физического) исчисленія — и относительно (феноменальной) массы или наполненія. И не только в их значеніях пределов (Randwerten), но и в системе всех относящихся к ним связей. С другой стороны, простое перераспределеніе отношений не отвечало бы критеріям процесса, ведущего к более высокому состоянию. Каждый последующий уровень должен возвышаться над предыдущим: не просто оставлять его позади себя, но и подниматься над ним. Всем названным, конечно, выражаются в данном случае только различія в степени многообразія.

 

Развитіе ведет к более высокому состоянию, означает: процесс ведет от одной фазы к другой к возрастанию структуры, что в сочетаніи с увеличеніем массы — поскольку и она должна изменяться — рисует картину роста, или иными словами, самодифференцированія. Полностью прав был Дриш, когда он в противовес опрометчивым аналогіям между органическим ростом и неорганическими процессами так называемого «роста» привлек вниманіе к этому существенному признаку внутренней дифференциаціи на качественно, морфологически и функціонально различающіеся элементы, части и комплексы частей (клетки, ткани, органы) и выделил в качестве специфического признака развитія переход от состоянія меньшего разнообразія к большему. Мы можем согласиться с ним (с учетом вышеизложенных соображений) и тогда, когда он видит в данном качественном возрастаніи указаніе на вліяніе природного фактора интенсивного порядка.

 

В то же время для нас непріемлемо некритическое представленіе об этом обусловливающем природном факторе как конкурирующем с устанавливаемыми и исчисляемыми факторами энергіи, и, как показали предыдущіе рассужденія, мы обходимся без него. Место энтелехіи как природного фактора занимает энтелехія как модус бытія, соответствующий принципу границы, который доступен пониманию, хотя ему не может быть дана никакая физическая характеристика (толкованіе). Тот принцип границы, который соединяет относительную самодетерминацию с феноменом автономіи живой системы и из которого в конце концов становится понятной и необходимой сама энтелехиальность.

5. Кривая развитія. Стареніе и смерть

 

Обусловлено ли развитіе только внешними, чуждыми самой его сущности основаніями, благодаря которым оно описывает ту своеобразную кривую, восходящая ветвь которой называется періодом зрелости, а нисходящая — періодом старенія? Несет ли оно в самом себе закон, ограничивающий его, или это препятствіе приходит извне, может быть, из физической вещественности, материала которой оказывается недостаточно для обезпеченія безконечного восхожденія? Очевидно, что речь здесь идет о проблеме смерти как необходимой характеристики развивающегося тела, и от решенія ее зависит все остальное.

 

141

 

С формальной точки зренія, здесь возможны два варианта:

 

1. Смерть и стареніе являются следствіем конкуренціи между жизнью и телесностью, когда жизнь как носительница тенденціи безконечного развитія обусловливает подъем, а телесность как выражающая нисходящую тенденцию - спуск, чтобы в смерти восторжествовать над жизнью. Борьба двух по сути враждебных друг другу «сил» обнаруживается в реальном развитіи. Собственно жизнь как таковая безконечна в смысле безпредельного поступательного движенія. Она исчерпывает себя в конечной структуре телесных начал, и тогда в характерной для реального развитія параболе нужно видеть выраженіе постепенного процесса самоистощенія. Жизнь в чистом виде нужно рассматривать лишь как касательную к этой параболе юности, зрелости и старости. С изложенными представленіями об абсолютной враждебности начала жизни началу смерти соединяется мысль об удостоверяющем себя в самой сущности жизни безсмертіи, выходящем за пределы реальной физической жизни. Смертный час становится часом освобожденія от плоти и вступленіем в истинную, продолжающуюся в ее подлинной сущности, вечную жизнь.

 

2. Смерть принадлежит к самой сущности жизни, и жизнь сама в себе конечна. В реальном развитіи всего лишь разыгрывается положенная самой жизнью драма борьбы двух противоположно направленных тенденций, где верх берет сначала одна восходящая, «позитивная» тенденція, уступая затем нисходящей, «негативной»; при этом обе они необходимым образом проходят посредине через некую промежуточную фазу, в которой устанавливается равновесіе. В этом случае развитіе на каждом его этапе будет представлять собой единство жизни и смерти, пути вверх и пути вниз, при том, что акценты должны быть поставлены везде по-разному. Это представленіе, если мы вспомним, согласуется с одним из отвергнутых выше тезисов, по которому тело в определенном смысле никогда не достигает своей жизни, но непрерывно преследует ее (когда благодаря процессу тело трансцендирует за свои пределы только в одном направленіи, выводится вовне себя). Но если тело в самом себе реально никогда не может полностью удовлетворять требованіям жизни, то столь же мало в действительности подвержено оно и смерти. Жизнь и смерть будут тогда для него только аспектами, в которых это его промежуточное состояніи окрашивается в цвета действительности как в отблесках невидимого солнца.

 

Обе эти возможности не решают вопроса полностью. Нам остается еще третья: непосредственно для жизни смерть представляет собой нечто внешнее и несущественное, но, опосредствованная существенной для жизни формой развитія, становится безусловной участью жизни.

 

Так и обстоит все на самом деле. Как мы уже определили выше, процесс должен быть обращен к самому себе таким образом, чтобы векторы движенія «прочь от него» и «по направлению к нему» синтетически сложились в новый смысл. Но линія прямого поступательного движенія складывается в своих существенных моментах с существенными моментами линіи замкнутого кругового движенія только в спиральную линию. Таким образом, она же символизирует кривую подлинного развитія. Каждая фиксированная точка на этой линіи располагается выше предыдущей и с другими точками по направлению линіи прямо не связана. Процесс развитія, реально не имплицируя встречное себе направленіе, необходимо движется в

 

142

 

этом встречном направленіи и сворачивает, не сталкиваясь прямо с самим собой в одной и той же плоскости. Тем самым он продвигается к той точке, которая необходимым образом расположена выше исходной точки. Если мы спроецируем часть этой кривой на плоскую поверхность, то за вычетом моментов, образно представляющих многоуровневый характер процесса, получим изображеніе параболы с восходящей ветвью, вершиной и нисходящей ветвью, - образ непрерывного направленного движенія, которое ни в какой точке своего пути непосредственно не идет себе навстречу, но при этом в каждой его точке (за исключеніем точки поворота) полагает ей противоположную. Подобно тому, как живая вещь в качестве простого геш-тальта должна выступать под знаком идеи-формы, которая, являясь ее типом, сохраняет за ней пространство для проявленія индивидуального разнообразія, так и процесс развитія определяется законом формы подъема, вершины и паденія. Жизнь не есть умираніе, самоупраздненіе, самоотрицаніе - в своем развитіи она движется от одной возрастной ступени к другой навстречу умиранию и смерти. И поскольку стадіи созреванія не являются в развитіи простым компромиссом между двумя противоположно направленными параллельными друг другу тенденціями жизни, жизнь прирастает к смерти как к своей несомненной разрушительнице и в конце концов падает ее жертвой. И совершенно необоснованной является трагедийность, толкующая этот закон в таком духе, что смерть становится непосредственно сущностным моментом жизни, а умираніе оказывается идентичным жизни. В этом случае смерть действительно была бы вполне раціонально лишена своего жала и даже в смертный час жизнь как простое самоотрицаніе торжествовала бы не только над самой собой, но даже и над смыслом своего отрицанія. Это снятіе снятія возможно только для духа, то есть для человека с его специфической формой жизни.

 

Смерть хочет умереть, а не быть прожитой. Она приближается к жизни, которая по естественной склонности расположена к смерти и тем не менее должна подвергнуться насилию со стороны последней, чтобы умереть. Только это и есть подлинный смысл смерти, что она представляет собой запре-дельность жизни и для жизни; хоть и отрешенное от самой жизни, но вместе с тем и понуждаемое жизнью отрицаніе ее. Эмпирическіе концепціи смерти копают неглубоко. Они доходят до той истины, что смерть в любом случае остается по сути своей чуждой жизни, с ней несовместимой и не допускающей с ней синтеза. Как совершенно слепая сила (вполне в том духе, в каком она выше полагается в сущности телесного согласно тезису 1) смерть непостижима из жизни и недопустима для нее. Несмотря на это, эмпирическое истолкованіе данной слепости и трансцендентности смерти является односторонним. Ведь развитіе предвосхищает свой конец, находит себе прибежище в бренности и зреет навстречу уничтожению. Смерть становится возможной благодаря развитию. В развитіи юность, зрелость и старость оказываются апріорными по отношению к жизни. Из самого себя живое может и должно умереть. Оно обладает возможностью естественной смерти.

 

Только сделать возможным не означает сделать действительным — это также выпадает из поля зренія апріористской концепціи смерти. Предвосхищается ничтойностъ (Nichtheif) жизни, а не ее небытіе (Nichtsein). В формах старенія и тленности развитіе привносит в жизнь (а не только приближает к жизни) возможность исчезновенія. Но жизнь уже не может действи-

 

143

 

тельно исчезнуть исключительно из самой себя. Потому что действительно исчезнуть, означает: совершить абсолютный переход через границу в качественно иное. Жизнь же могла бы совершить его — а она и есть этот постоянный абсолютный переход границы — только лишь в качестве жизни. Этим самым момент угасанія отодвигался бы дальше и жизнь продолжалась бы. Свою собственную трансценденцию жизнь пріуготовляет в таком модусе развитія, как тленность, но этот ее фактический выход из себя осуществляет только отделенная от жизни абсолютной пропастью власть смерти.

 

Создает ли жизнь свою смерть? Нет, она только создает условія для наступленія смерти в качестве существенного следствія развитія. В силу этого бывает смерть естественная и смерть неестественная. Если естественная смерть с очевидностью выявляет апріорный характер распада, последней стадіи старенія, то неестественная смерть в то же время свидетельствует о наличіи отделенной от жизни, по сути бытийно отделенной от нее, силы, из которой берет свое начало разрушеніе.

 

С философской точки зренія мы сталкиваемся здесь с чрезвычайно своеобразным явленіем. Сначала мы обнаруживаем, что эмпиристскіе и апри-ористскіе концепціи смерти в силу их односторонности являются ложными. Эмпиризм не замечает апріорный характер возрастных стадий, апріоризм же игнорирует существенную чуждость и чистую фактичность акта смерти. В этом, собственно, и заключается действительная сложность проблемы смерти, решеніе которой могло бы бросить свет и на другіе разделы нашего исследованія.

 

Очевидно, что мы состояніи постичь апріорную необходимость некоторого простого факта (смерти), не лишая вследствіе этого данный факт его фактичности, не релятивизируя смерть и не превращая ее в некое самоупраздненіе жизни, в простой негатив, контрудар жизни против самой себя. Это был бы типично диалектический поворот, классически разработанный в его общей форме Фихте и Гегелем, которые в равной мере утверждают в своих правах позитивное и негативное, бытіе и ничто - и тем самым фактически лишают их присущей им значимости, поскольку эти противоположности оказываются опосредствованными чем-то третьим, — жизнью, «Я», духом.

 

Фихтевское «Я» полагает «не-Я» в конститутивно-сущностном встречном движеніи. При этом сущее «не-Я», определенное в порядке nine et mmc*, полагается per hiatum irrationalem**. Для того, чтобы утвердить абсолютное сущностное своеобразіе единичных материальных вещей в их самообоснованности (без этого действіе потеряет характер подлинного преодоленія!), Фихте лишает апріорность ее материального существованія и качества. Его апріоризм остается формальным. Но его hiatus irrationalis соотносим только с «Я», противостоящим единичным вещам, с таким «Я», которое само представляет ограниченіе той абсолютной сферы чистого «Я», где равно скрыты и субъективность, и мир.

 

У Гегеля дело обстоит в определенной мере противоположным образом. Его апріоризм полностью насыщен материально. (В этом смысле прав Кронер, говоря об ирраціонализме Гегеля). Вследствіе этого в его системе hiatus irrationalis, если хотите, исчезает именно потому, что сам стано-

 

* Здесь и сейчас (лат). ** Через ирраціональное зіяніе (лат.}

 

144

 

вится принципом конституированія всякой определенности. Диалектическое обращеніе у Гегеля снимает в себе как раціональный момент, предполагающий сущностную импликацию своей оборотной стороны (то, чем вещь не является именно потому, что она такова, как она есть), так и ирраціональный момент полного сущностного различія. Следствіем этого является то, что всегда остается некоторый медіум опосредованія любой и всякой разнородной реальности, для выраженія которого определяющими являются не столько субстанція-субъект, дух, понятіе, сколько в целом вся грандіозная основополагающая идея сплошной однородности и возможности подлинного опосредованія всех контрастов, противоречий, противоположностей этого мира. Скорее всего для Гегеля негативное, ущерб, боль, разрушеніе представляются силой, равнозначной всякой позитивности, но Гегель не сомневается в ее мироохраняющем характере и духовной природе. Для него не существуют междумирья, он, в отличіе, например, от Лейбница, не признает действительных разрывов, hiatus irrationales, не заполняемых никакими мирами.

 

Остерегаясь делать здесь поспешные заключенія, заметим, что многократно затронутая нами в процессе дедукціи сущностных свойств жизни «закономерность зазора» представляет особый интерес и с точки зренія общефилософских оснований. Для того, чтобы создать для вещи возможность быть реально включенной в процесс, очертанія вещи обретают характер индивидуальных отпечатков идеи; вещь выступает под знаком ге-штальт-идеи, она обретает значеніе типической формы. Таким образом жизнь создает именно условія для осуществленія, для конкретного выраженія типа; сам же тип не создается ею. Он обнаруживает себя «по обстоятельствам». Само выраженіе и выражающая идея-форма остаются абсолютно оторванными друг от друга. Сходная закономерность проявляется и в отношеніи развивающегося индивидуума к его смерти. Под знаком форм или в формах юности, зрелости и старости зреет жизнь навстречу смерти. Они тоже создают возможности для смерти, при том, что в качестве абсолютного антипода жизни она и по смыслу своему и по бытию остается от них отчужденной.

 

В одном случае — тип, в другом — смерть следует понимать только как необходимые возможности, в строгом смысле слова — как обстоятельства, которые в конститутивно-сущностном порядке исторгает из себя жизнь, чтобы принять в себя тип или смерть. Однако остается непонятным, как может каждый раз исполняться соответствующее веленіе судьбы, пусть даже мы, подобно диалектическим монистам, опрометчиво пытаемся примирить между собой оба судьбоносных начала: идею-форму, или смерть — с одной стороны, и жизнь — с другой, то есть стремимся расположить их на одном и том же бытийном уровне.

 

Здесь мы позволим себе замечаніе, которое требует особого вниманія: обычай традиціонной философіи обращаться к некоторому общему знаменателю, под который надо подводить все бытіе (sic!) и все обстоятельства (!) не должен побуждать нас к безоглядной вере в реальное существованіе такого знаменателя. В противном случае неизбежно следующая отсюда предвзятость в выборе фундаментальных категорий подорвет возможность решенія проблемы, которая окажется полностью определенной характером этих категорий.

 

145

 

Должна ли названная идея-форма уже «существовать», прежде чем она обнаружится, получив свое выраженіе в живом? В своей зримой форме она является не производимой жизнью, а только воспринимаемой и претерпеваемой ею, отчужденной от нее и независимо существующей для себя и в себе, всегда уже бывшей и сущей в любом будущем. Бытіе идей — по меньшей мере проблематично, чтобы закрывать нам путь к обсуждению возможности связи между идеей-формой как всегда для себя сущей и физической вещью. Нам может быть доступным только модус, в котором осуществляется взаимодействіе идеи и тела, поскольку существенным условіем его является целесообразный характер идеи-формы по отношению к жизненному процессу, обладающему свойством развитія. Однако - здесь можно вспомнить платоновскую концепцию мимесиса и кантовское ученіе о схематизме — для нас останется непонятным сам характер взаимодействія между идеей и телом.

 

То же самое можно сказать и об отношеніи смерти к живой вещи. И здесь нам доступен модус, в котором она наступает. И в этом случае наступленіе смерти может быть понято как вступленіе в действіе силы, не производной от жизни, отчужденной от нее, воспринимаемой и претерпеваемой ею. В своей зримой форме смерть обнаруживается как истинное бытіе, как взаимодействіе с абсолютно иным per hiatum*. Но оправдано ли поэтому приписывать смерти некоторое бытіе, независимое от умирающей жизни? Настаивать же на взаимодействіи, подобном тому, какое складывается между типом и телом, можно только в той мере, в какой этого требует реальный феномен умиранія.

 

Бытіе смерти, ее для-себя-бытіе, бытіе, предшествующее умиранию, следующее за ним и внешнее ему не может быть предметом обсужденія — смерть представляет собой всего лишь уничтоженіе жизни, пусть даже мифическіе преданія в их подлинном ощущеніи трансцендентного жизни характера смерти и рисуют последнюю в образе ангела с мечом или скелета с косой в руке. Здесь вновь остается открытым вопрос, который выше затушевывался его специфическими формулировками: как нечто, трансцендентное жизни, может воздействовать на нее, не обладая в том или ином смысле некоторой реальностью еще и вне этого воздействія? Как возможно взаимодействіе с абсолютно иным, если оно является не взяшіодействіем, а взаимообособленіем, зазором, несоприкасаемостью двух величин, из которых только одна, живая вещь, действительно есть, другая же (идея-форма, смерть) не «есть»? Так, чтобы уже нельзя было больше говорить о разобщенности двух величин, которые все-таки реально соотнесены между собой per hiatum.

 

Смерть и жизнь как абсолютные противоположности в акте умиранія соотносятся между собой без опосредованія. Как мы видели, умираніе не является опосредованіем, а полностью принадлежит к жизни. Если же живое трансцендирует вовне себя, то оно живет и результатом этого становится усиленіе жизни. Ergo смерть может наступить только как вторгающаяся «извне» сила и завершить акт умиранія. В этой своей действенности и для нее смерть предстает как некое самостоятельное бытіе, то есть существует для себя независимым образом и вступает в действіе, когда жизнь

 

* Через зіяніе (лат.).

 

146

 

созревает для этого. Но можно ли на этом основаніи полагать, что смерть как обнаруживающееся лишь в разрушеніи бытіе обладает кроме того еще и свойственным только ей статусом, независимо от умиранія?

 

Все, кто склоняются к такому выводу, показывают непониманіе связи указанного взаимодействія, осуществляемого посредством обособленія субъектов этого взаимодействія - (per hiatum irrationalem), - с законом границы. И все-таки при этом χαρισμός* между гештальт-типом и живым предметом, смертью и живым выводится не из сущности жизни, а, согласно нашему положению, из лежащего в ее основаніи отношенія тела к его границе. Поскольку (согласно схеме II) телу принадлежит граница, его касается и так называемая «резкость ограниченія», благодаря которой тело обособлено от своего окруженія и автономно по отношению к нему. Разумеется, его следует понимать прежде всего в исключительно пространственном смысле. Однако отсюда неизбежно следует и то, что в той мере, в какой отношеніе границы оказывается конституирующим для конкретных жизненных явлений, обособленность живого тела должна равным образом утрачивать свой узко пространственный смысл и обретать смысл, всякий раз соответствующий конкретному жизненному явлению.

 

Обособленіе, однако, является по своей сути обособленіем от чего-то и тем самым конституирует некую даль, которая не остается неопределенной, но должна быть всегда чем-то конкретным. Именно на фоне этой конкретности и утверждает живое тело свою обособленность или резкость своего ограниченія. Если же мы абстрагируем этот конкретный фон обособленія из контекста его связи с одушевленным (учитывая характер указанного зіянія, это все же представляется при обособленіи возможным), мы исказим его смысл и попадем в полностью абсурдную ситуацию56.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина