Рикёр П - История и истина - страница 51

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Поскольку, как известно, центральный орган прочно связан с телом, то вследствіе перемещенія положенія центрального органа движенія тела должны препятствовать репрезентаціи внешнего поля, при условіи, что постоянство положенія действительно является conditio sine qua non* для правильной репрезентаціи. Если следовать здесь Икскюлю, который более подробно раскрыл механизм корректировки этого нарушенія72, то при неустойчивом

 

: Необходимое условіе (лат.).

 

226

 

равновесіи животного, положеніе которого при жизни не совпадает с его положеніем в смерти, оно будет постоянно нуждаться в коррекціи мускулов для поддержанія своей физіологической устойчивости. Эту коррекцию осуществляет вестибулярный аппарат, автоматически регулирующий устойчивое отношеніе всего тела к центру Земли. Правда, подвижность глаз и в особенности компенсирующіе движенія глаз в некоторой степени могут сглаживать вліяніе на мозг движений тела, одновременно расширяя и визуальное поле. Промежуточные пространства могут тем самым еще восприниматься живым существом, но форма и положеніе предмета остаются все же неопределенными, зависящими прежде всего от функций глаз и от света.

 

Этот дефект устраняется благодаря органу равновесія из структуры полукружных каналов уха, представляющему устойчивую систему координат, в которую как в прочную систему измеренія, независимую от света или тьмы, вписаны и его тело, и измененія внешнего поля. В этом случае мозг «становится способным стать общим полем всех пространственных измерений.., имеющих значеніе как для глаза и органов осязанія, так и для движенія конечностей»73. Безразличіе центрального органа к движеніям и к измененіям в положеніи его тела и внешних вещей этим достигнуто. В физіологическом смысле мы получаем тем самым абсолютное пространство, так же как благодаря упорядочиванию последовательности движений - и физіологически абсолютное время. Они абсолютны только для организма, который, тем не менее, получает благодаря им устойчивые координаты своего пространственно-временного расположенія. В этом своем ограниченіи они соответствуют позиціональному характеру живого существа, конструирующего абсолютное пространственно-временное «здесь»-«теперь». Они соответствуют ему, как пространственная определенность (Räumlichkeit) соответствует пространственности (Raumhaftigkeit), a временная определенность (Zeitlichkeit) — временности (Zeithaftigkeit).

 

Централизованная организація, сущностно соответствующая вещественному расчленению внешнего поля, предоставляет живому существу также и средства, позволяющіе ему получать знанія об этом поле и вліять на него. Тем не менее это сущностное соответствіе не является гарантіей реальности организма и вещей, сосуществующих друг с другом. Каким бы безсмысленным ни было предположеніе о существованіи организма со всем аппаратом его мозга и органов чувств в позиціонном поле, лишенном вещей, хотя все его тело в целом приспособлено к этим вещам, сама по себе эта безсмыслица мало что значит для решенія вопроса о бытіи или небытіи вещей, поскольку и организм тоже является вещью в пространстве и времени. На основаніи одной вещи нельзя делать заключеніе о действительности или недействительности мира вещей вообще, или пространства и времени. Тот, кто приходит к такому заключению, опираясь на предыдущіе наши рассужденія, может быть уверен, что он не постиг их сути.

 

Отношеніе сосуществованія между определенной физической организаціей и полем воспріятія и деятельности определенного вида, в котором живет носитель этой организаціи, возможны также между грезами какой-нибудь спящей мировой души, как и между продуктами фантазіи некоторого творческого божества. Когда живое существо видит вне себя вещи, играет и борется с ними, оно, безусловно, захвачено верой в их реальность и всегда может стать при этом жертвой обмана.

 

227

 

Правда, активно схватывающее действіе служит в качестве критерія реальности, поскольку то, что действительно существует, должно быть и схваченным. Но этот метод удостоверенія действительного существованія остается имманентно включенным в круг сосуществованія организма и окружающего поля и не вырывается за его пределы. Он не затрагивает составляющих этого отношенія, которые сами могут «быть» или нет, даже когда относительно них выполняются наглядные условія круга сенсомоторных функций, а живые существа и вещи ищут и находят друг друга во взаимной игре. Быть независимыми друг от друга и в равновесіи друг с другом — именно такова форма отношенія сосуществованія организма и «его» внешнего поля.

 

То, что животному может показаться и в чем как действительно наличном оно может убедиться посредством своих действий, — это существует в том же самом смысле, в каком и само животное. Его воплощенное бытіе и бытіе, внешне данное ему, расположены в одной плоскости реальности. Ни одна из составляющих этого отношенія не перевешивает другую. Икскюль неправ, когда утверждает, что «Окружающая среда в образе мира, противостоящего животному, всегда есть часть самого животного, сконструированная его организаціей и переработанная в одно неразрывное целое с самим животным...ее следует понимать лишь как проекцию этого, принадлежащего животному, мира»74. Безусловно, природа не принуждает животных к приспособлению. Но и животные столь же мало формируют свою природу по своим потребностям. Это можно было бы назвать зоологическим идеализмом. В этом случае на место творящего мир сознанія встала бы творящая мир организація, как мы это видим у Бергсона.

 

Как мы выявили в нашем исследованіи, сосуществованіе следует понимать в соответствіи с принципом приспособленности только как первичное созвучіе и одновременное согласованіе двух отделенных друг от друга сфер. Это разделеніе, это зіяніе, через которое и посредством которого вещь и живое существо вступают в непосредственный контакт (в ощущеніи и действіи, созерцаніи и поступке), образует ту прочную перегородку, которую Икскюль возводит к раздраженіям внешней среды, служащим животному одновременно и точками соприкосновенія, и защитным барьером, способным «окружать его, подобно стенам построенного им самим дома, и отделять от всего чуждого ему мира»75.

 

Естественно, существуют попытки так представить себе эту бифункци-ональность раздражений и реакций, что и то, и другое — и разделяющая перегородка, и непосредственный контакт — соседствуют друг с другом. В том, что в сенсомоторном смысле позитивно доступно животному, видят реализацию функціи контакта, в том же, что скрыто от него (благодаря его организаціи) — функціи разделенія. Это неверно. Когда органы чувств, мозг и органы деятельности осуществляют выбор, то в том, что они делают доступным для живого существа, и в том, чего они его лишают, в обоих случаях они одновременно полагают и контакт, и разделеніе. Конкретное ощущеніе и его оптический коррелят уже есть сами для себя и отдача себя действительности, и защита от нее. Его присутствіе в чувственном созерцаніи и конкретном действіи есть в одном и том же смысле обособленіе от действительности и исключеніе других возмож-

 

228

 

ностей. Подобно тому, как рисунок оставляет незаполненное пространство, а отчетливая картина предмета складывается из присутствія определенных линий и цветов, которые фактом своего присутствія исключают наличіе других цветов и линий, так же и актуальное окружающее поле, соответствующее организаціи, представляет собой по своему наполнению и по своим лакунам раскрытую и скрытую действительность.

 

Это удивительная косвенная прямота, опосредованная непосредственность отношений между организмом и миром, которая сказывается уже в сущности закрытой формы и находит свое глубочайшее основаніе в бытийной структуре жизни, не отнимает у данных нам ощущений и созерцаний их свойства быть действительными, не превращает их в простые знаки полностью чуждой и инородной им действительности, но ограничивает их и их корреляты — цвета, формы, звучанія, тактильные, вибраціонные, обонятельные и вкусовые качества и т.д., выступающіе в своих абсолютных свойствах, — значеніем объективных данностей.

 

Исходя из такого представленія мы быстрее придем к пониманию отношений между возбужденіями мозга и органов чувств - с одной стороны, и сознаніем живого существа — с другой, нежели если бы мы придерживались точки зренія, идентифицирующей телесные процессы возбужденія и раздраженія с содержаніем и структурой сознанія (пусть даже через посредство метафизической теоріи параллелизма или взаимодействія); уже не говоря о таком невозможном предположеніи, что субъекту (сознанія) даны нервные процессы и в этих данностях субъект приходит к переживанию цветов и звучаний, вещей в пространстве и времени, вместо нервных клеток и химических превращений в них. Как будто задача сенсорного аппарата — это переводить наши раздраженія в образы, которые центральный орган представляет некоему внутреннему наблюдателю.

 

Подобные нелепости, как и сложности в теоріи параллелизма и взаимодействія неискоренимы, пока враждебные жизни дуализмы будут стоять на пути созерцанія первоначальной позиціональности. Мозг и органы чувств столь же мало могут быть напрямую ответственны за содержательное расчлененіе сознанія, сколь и за существованіе сознанія вообще, его пространственно-временную срединность и его окруженіе. Возбужденіе ретины, зрительного нерва, затылочных долей мозга не воплощают видимую фигуру и не обозначают ее. Оно лишь соответствует ей, подобно тому, как нервная система особым возбужденіем отвечает на специфическіе раздражители. Этот ответ предполагает от случая к случаю перерыв, препятствіе, паузу (между раздраженіем и реакціей), которая позиціоналъно представляет собой бытіе самости в позиціи срединности, то есть ее бытіе «перед лицом чего-то в окружающем поле» или ее созерцаніе чего-то.

 

Чем более дифференцированными являются рецепторы и мозг, тем разнообразней созвучные им возбужденія, тем разнообразнее паузы и с ними вместе — структура позиціонного поля. Нервные возбужденія сенсорного (и моторного) аппарата только создают для живого существа ту или иную возможность занять это срединное положеніе, в котором и в качестве которого представлена его сознательная жизнь.

 

229

4. Комплексно-качественное и вещное расчлененіе окружающего животное поля

 

В ходе развитія эмпирической зоопсихологіи, которая по большей части методически строго следует логике экспериментального наблюденія, проблемы позиціональности становятся актуальными всегда в тот момент, когда идет речь об истолкованіи отношенія телесного поведенія живого существа к состояніям его сознанія. Вне таких попыток истолкованія зоопсихологія ничем не отличается от физіологіи раздраженія или физіологіи движенія, соответственно, от сравнительной біологіи в смысле физіологически оріентированного исследованія жизненного проекта, программу которого представил Икскюль. Очевидно, что интерпретирующий подход подменяет надежный ход каузального объясненія сомнительным представленіем о лежащих «в основаніи» телесных явлений процессах сознанія.

 

Однако интерпретирующіе установки зоопсихологіи не являются, или, по крайней мере, не обязательно являются, настолько шаткими и произвольными, как это представляют физіологи. Здесь, несомненно, необходима изрядная самокритичность, чтобы избежать поверхностного душещипательного антропоморфизма, свойственного сказочникам и издателям альманахов защиты животных. Но такая самокритика ничего не дает в позитивном плане. Здесь должна утвердиться дисциплина объективного истолкованія, прежде всего задающая основные направленія, по которым должно двигаться истолкованіе состояний сознанія.

 

До сих пор философы пренебрегали этим вопросом, так как картезианский дуализм двух миров преграждал им путь всякого разумного его решенія. Они не замечали зоны позиціональности, которая полагается существованіем живых тел, и вследствіе этого не могли обнаружить, что при разработке ученія о принципах истолкованія в зоопсихологіи речь идет о категоріях позиціональности.

 

Как обычно, внутренняя скованность философіи не сказалась на характере исследуемого вопроса. Вопреки всем теоретико-познавательным опасеніям, делались попытки взглянуть на животное не как на машину, а как на живой деятельный центр поведенія и применить при его истолкованіи соразмерные жизни понятія. Конечно, в этом отразился общий поворот в новейшей психологіи, которая отказалась от атомизма психических элементов, выдаваемого за надежный фундамент ассоциативной механики, как от несостоятельного представленія, обобщающего некоторые предельные выраженія феномена памяти и переносящего аналитико-механическіе принципы на психическую реальность. Тем самым истолкованіе переходило на совершенно иной уровень.

 

Характерно, что понятіе инстинкта больше не рассматривается как простой антипод понятія сознанія, что имеет место при механистической интерпретаціи инстинкта как рефлективной цепи или чего-то подобного. В настоящее время делаются попытки выработать более реалистический взгляд на инстинкт и представить его как укорененную от рожденія направленность поведенія, вполне совместимую с сознаніем и обладающую известным «пространством». В его пределах действія осуществ-

 

230

 

ляются непринудительно. Это пространство у различных животных различно, многіе животные специализированы на инстинктах, то есть некоторые совершенно определенные действія (устройство гнезда, кладка яиц и т.д.) заложены в них изначально и происходят без предварительного опыта.

 

Инстинкт представляет собой по своему характеру и по своей значимости для поведенія живого существа то же, что и тело как целое — для его органов в морфологически-функціональном отношеніи: само по себе неотделимое предварительное условіе, рамки, принцип отбора открывающихся животному фрагментов мира, значимые для его сознанія или его окружающего поля. Определенное инстинктом поведеніе поэтому не обязательно должно осуществляться без сопровожденія сознанія, инстинкт не замещает сознанія, но формирует и несет его на себе. Точно в таком же смысле, в каком в нем в качестве общей біологической функціи фиксируется то, что может стать рефлексом, то есть безсознательным автоматизмом, у животного, и тем самым исключается из сферы живой спонтанности.

 

Для механистического мышленія рефлекс представлял собой строительный элемент действія, чье инстинктивное осуществленіе получало свое обоснованіе в рефлективной цепи. Таким образом, инстинктивное поведеніе оказывалось необходимо связанным с отсутствіем сознанія, а сознаніе вступало в действіе только тогда, когда отказывал инстинкт и положенія механицизма уже лишались почвы. Вследствіе чего механицист и пытался как можно дольше избегать обращенія к какому-либо сознанию, соответственно пытаясь истолковать его как «сопутствующее» механистическим процессам явленіе в опосредующих рефлексы центрах. Модель мозаики рефлексов должна была при этом оставаться неприкосновенной.

 

Зоопсихологія отказывается от этого примата рефлексов и утверждает вместо него примат общебіологических функций, представленных в устроеніи тела животного и в его инстинктах. Для этой установки уже не могут казаться парадоксальными (какими они должны выглядеть у механицистов) такого рода примеры, когда едва уловимый шелест или царапанье воздействуют на ящерицу, в то время как близкий пистолетный выстрел не производит на нее никакого впечатленія, или когда мыши, находящіеся в «лабиринте» (ящик со сложным устройством, оснащенный запутанными ходами), легче научаются оріентироваться в узких и сложных проходах, чем в простых и широких.

 

В методическом плане зоопсихологія должна, таким образом, ставить біологически осмысленные, учитывающіе специфику инстинкта вопросы, принимая во вниманіе пределы сознанія всякий раз, когда она хочет получить сведенія о структуре сознанія. В ситуаціях, чуждых инстинкту животных, они будут выглядеть «глупее» или «умнее», чем они есть на самом деле, поскольку в этих случаях их действія проявляются уже не на естественном, а на искусственном фоне. Когда собаке удается выбраться из клетки, оснащенной всякого рода ухищреніями, это производит впечатленіе действія более высокого интеллектуального порядка, нежели если она просто отодвинет мордой заслонку, преграждающую ей путь. «Интеллектуальность», заключенная в испытательном приборе,

 

231

 

неоправданно переносится на испытуемое животное. Значеніе может иметь не то, что используются дверная ручка, веревочная лестница, молоток, ведро, канат, а единственно то, как они используются. Поэтому специфически человеческіе вспомогательные средства должны стать предметом исследованія только под углом зренія біологически возможного для животного и совместимого с ним, в противном случае они не должны рассматриваться вообще.

 

На решеніе относительно определенных граней структуры сознанія должно, конечно, оказывать вліяніе то, какіе инстинкты играют роль в исследуемом поведеніи животного. Паук, наблюдаемый Фолъкельтом76, оставаясь, несомненно, существом кровожадным, выражал безразличіе по отношению к мухе, если ее поведеніе не укладывалось в рамки ситуаціи, привычной для поля его воспріятія, то есть если после короткого шока она не пыталась яростно вырываться из паутины. Когда же эта последовательность не выдерживалась и муха, к примеру, заползала в паучье гнездо по сигнальной нити прямо в когти паука или же оказывалась сзади него, то она уже переставала быть «мухой», предметом пищи, добычей, и становилась чем-то неведомым, «опасным», перед кем паук пускался наутек.

 

На основаніи этих удивительных примеров (и с учетом сродных с ними фактов, приводимых другими исследователями, например, Бутгелъ-Реепеном и Морганом) Фолъкелът отстаивал тезис о комплексно-качественной структуре воспринимающего сознанія у животного. То, что пчелы, в случае перемещенія их улья всего на несколько сантиметров, когда он несомненно остается еще в поле их зренія, продолжают собираться на старом месте и находят входное отверстіе в улей только после долгого времени и то случайно; и что морскіе ласточки ищут свое гнездо именно на том самом месте, где оно находилось раньше, хотя его новое местоположеніе отстоит от старого на такое незначительное расстояніе, какое не может иметь значенія при превосходной остроте зренія этих птиц, - эти и другіе часто наблюдаемые примеры зависимости животных от определенной ситуаціи окружающей среды с несомненностью натолкнули Фолькельта на мысль о существованіи иного способа воспріятія, нежели известный нам, людям.

 

Мир нашего воспріятія подчиняется упорядочивающей форме вещности. Сенсорные данности «привязаны» для нас в качестве свойств к относительно прочным и обладающим постоянством вещественным телам, наслаиваясь друг на друга как оболочки вокруг ядра. Одни и те же вещи, несмотря на различные свои аспекты и изменяющееся взаимное расположеніе в различных ситуаціях, составляют относительно устойчивые субстанціи как носители нашего мира, в чьем объективном бытіи и самостоятельном существованіи не может никак сомневаться созерцаніе, не зараженное бледной немочью мысли. Для нас, если мы вообще их замечаем, муха остается мухой, гнездо — гнездом, пусть даже в повторной ситуаціи аспекты их воспріятія окажутся сдвинутыми. В нашем воспріятіи явленіе представлено уже как «раскрытый гештальт», как приспособленное к любым возможным отклоненіям многообразіе, ибо именно это сочетаніе данности и сокрытости отличает «вещь» от чистого феномена, что, наверное, убедительней всего демонстрирует нам радуга. И мы тем самым не приходим в замешательство, увидев вещь в другой ситуаціи, не теряем нить явлений, поскольку она тянется для нас от «ядра» к «ядру».

 

232

 

И то, что эта нить, напротив, так легко обрывается для животного и что само оно может быть введено в заблужденіе в результате совершенно ирре-левантных изменений (можно еще почитать в книге Фолькельта описанія поведенія песчаной осы, взятые у Романеса), обнаруживая в то же время удивительные, свойственные только животным, возможности памяти, как например, могут запоминать место пчелы, почтовые голуби и перелетные птицы, не говоря уже об огромных способностях к дрессуре у многих животных, приводит Фолькельта к идее о специфической для животного разновидности воспріятія. Такого рода воспріятию должно быть отказано в постиженіи вещности точно так же, как и сознанию, получающему сведенія о своем окруженіи только на основаніи отдельных, атомизированных чувственных данных.

 

«Мы видели: животное оказывается приспособленным не к проявлению отдельных вещей, но обнаружился...загадочный факт, что поведеніе животного определяется не отдельным обстоятельством, а ситуаціей в целом...-Какой же структурой могли бы в этом случае обладать модификаціи сознанія, обусловленные окруженіем животного?...Разве не имеется в высокоразвитом сознаніи известный род качеств,...который позволял бы нам психологически объяснить привязанность действий животного к ситуаціи в целом как реакцию на одно единственное, определенное и сразу охватывающее весь комплекс данностей качество? ...Это замечательные единообразные качества многосоставного комплекса — они описываются в современной психологіи под именем «комплексных качеств»...Ίο, что такіе качества, соответствующіе только конкретному психическому целому, действительно существуют, обнаруживается..^ поразительном факте, когда различные комплексные целостности согласуются в свойствах, не присущих их частям. К этому «открытию» привели в особенности явленія транспонируемости мелодий и сходства фигур»11.

 

В полемике преимущественно вокруг понятія гештальтного качества, отстаивавшегося Эренфельсом, Фолькельт приходит к следующему заключению: «комплексное качество целого не является суммой частей, которые могли бы как таковые в действительности содержаться в целом; во-вторых, вопреки мнению Эренфелъса, комплексное качество некоторого целого не существует как некоторое самостоятельное качество наряду с суммой частей этого целого»78.

 

Для Фолькельта это понятіе разрешает проблему: «На стадіи животного не существует вещных образований, в которых выражалось бы расчлененность и разделенность поля чувственных данных; но столь же мало можно говорить и о расщепленіи этого поля на атомизирован-ные элементы, а вместо этого речь идет всякий раз об образованіи широкого поля чувственных данных...охваченного одним всеобъемлющим... качеством... Оно «заключает в себе» части... лишь в той мере, в какой последніе могли бы открыться при анализе, в то время как представляющая сторона человеческого сознанія оказывается уже расчлененной и без всякого привходящего анализа... Итак: ...Действія простейших организмов привязаны к проявленіям определенных, более объемлющих комплексных качеств, или даже комплексных качеств всеобъемлющего порядка, включающих в себя также моторно-висце-ральные и эмоціональные содержанія... В этом и состоит внутренняя

 

233

 

психологическая основа странных форм поведенія простейших живых существ»79.

 

Сенсорные «мелодіи» и «конфигураціи» составляют, по Фолькельту, доминанты животного мира, в отличіе от данных только человеку предметных «вещей», выступающих на безконечно многоаспектном горизонте. И вполне понятно, что такой жестко ограниченный вид оріентировочной деятельности, такое поведеніе, столь мало отделяющее субъективно-аффективное начало от объективного, должно направляться инстинктами, которые снимают с самого индивидуума заботу о себе и перепоручают ее живому событию.

 

Кажется, что этим снова была восстановлена в сфере сознанія сущностная граница между человеком и животным, упраздненная было эволюціонным ученіем XIX в. Однако исследованія Кёлера по интеллекту антропоидов80 по меньшей мере показали, что распространенная Фолькельтом на весь животный мир гипотеза имеет существенно меньшее значеніе, чем предполагал ее автор, и сущностная граница между психикой человека и животных должна пролегать «выше», чем это показано у Фолькельта. Эксперименты Кёлера позволяют спасти все то ценное, что было в исследованіях Фолькельта, и что было в последнее время поставлено под сомненіе в результате повторных экспериментов Бальцера над пауками, приведших к противоположным результатам.

 

Целью Кёлера было доказать наличіе простейших интеллектуальных способностей у тех животных, которые анатомически, физіологически и филогенетически ближе всего подходят к человеку, то есть у обезьян-антропоидов, чтобы обосновать возможность непрерывного перехода от животного к человеку и в психологической сфере. Для осуществленія эксперимента необходимо было располагать допустимым, не ограниченным мерками человека, понятіем интеллекта, и надежными, удостоверяющими его в образе действий животного, критеріями.

 

Кёлер выполняет эти предварительные условія. Интеллект, говорит он, должен проявляться в преодоленіи препятствий. Мы называем его интеллектом, когда мы по меньшей мере уверены в том, что препятствіе осознано как таковое и преодолено посредством отбора наличных возможностей. Только тогда в успешном действіи сказывается «усмотреніе» обстоятельств. Если же далее порядок действий после первоначальных пробных попыток внезапно прерывается, сразу переходя потом в стадию разрешенія проблемы, то в этом случае мы в чисто образной форме удостоверяемся в факте усмотренія, которое может быть документировано такими, например, словами, как «Ага!», «Готово!».

 

Простейшим свидетельством (и не только по человеческим меркам) проблемной ситуаціи является обход, к которому должно прибегать живое существо для достиженія своей цели. Под обходом подразумевается такой поворот пути, который чисто зрительно отклоняется от прямой как кратчайшей линіи, соединяющей живое существо с объектом его целенаправленного действія. Эта прямая непосредственно выражает естественную фронтальную устремленность к цели, направленность, ставшую изначальной для организма благодаря органам чувств и органам движенія (при условіи сохраняющегося равновесія раздражающих факторов в поле окруженія).

 

234

 

Если же животное, встретив в этом направленіи препятствіе для своего движенія, достигает тем не менее своей цели на обходном пути, то оно обнаруживает «интеллект» («смогло найти выход»), при условіи, что ему, кроме имеющегося препятствія, зрительно открыто и доступно все остальное поле окруженія. В пределах вариаций описанного принципа и развертывается серія опытов Кёлера от простых задач до сложных. Предварительные опыты над курами и собаками, а также над 15-месячным ребенком показали, что даже простейший обход представляет проблему, которая разрешается не одним махом, а постепенно. Даже ребенок, который обычно быстро оріентировался, должен был сначала найти «решеніе». Собака, сидящая за решеткой, немедленно приходила к правильному решению, если к цели надо было идти по большой дуге, ведущей в обход решетки, и заходила в тупик, когда цель оказывалась прямо перед ней на другой стороне решетки: здесь она уже не могла «оторваться». Курам для правильного решенія потребовалось много времени, но даже и при этом их решеніе оставалось ненадежным.

 

В данном случае нам нет необходимости подробно пересказывать результаты экспериментов Кёлера, тем более что они быстро пріобрели широкую известность. Эксперименты доказывают, что антропоиды способны достигать своей цели, создавая между собой и целью не прямые связи, и при этом их путь может подразделяться на относительно многообразно дифференцированные отрезки. Ведь вместо еще достаточно простого установленія прямого контакта с целью посредством каната или палки, животные, и прежде всего наиболее одаренные из них, могли создавать устройства из канатов и палок, затем конструкціи из ящиков и, наконец, устраивать комбинаціи, ведущіе через автономные промежуточные цели, то есть осуществлять действія, которые в своих отдельных частях представляются не имеющими смысла по отношению к искомому конечному эффекту (например, «вставить одну бамбуковую трубку в другую», «отойти от цели в направленіи, диаметрально противоположном предполагаемому с точки зренія приближенія к ней», «повернуться спиной к цели» и т.д.).

 

Подобное расчлененное действіе, каждая из составляющих которого сама по себе не носит целенаправленный характер, оставляя тем самым целесообразность за их суммой, конечно, обнаруживает все признаки разумного поведенія. Такіе нецелесообразные сами по себе фрагменты поведенія животного свидетельствуют о том, что оно постигло структуру поля своего окруженія. Оно заполняет вещами обнаруживающіеся пробелы, комбинирует вещи между собой, при этом взвешенно принимая в расчет и свою плоть (длину рук, способность к лазанию, оріентацию), то есть делает его пригодным для инструментального примененія, что не придет в голову в сходных, и даже в гораздо более простых ситуаціях, ни собаке, ни лошади.

 

И все же самое интересное, что открывают опыты Кёлера, заключается не в этих чрезвычайно значимых доказательствах, а в констатаціи известной, характерной для интеллекта шимпанзе, слабости, не имеющей, как кажется, прямого отношенія к его способностям. То, что самый способный из испытуемых шимпанзе, Султан, во время игры открыл возможность соединить между собой две бамбуковые трубки, вставив одну в другую, и именно в тот момент, когда, располагаясь одна после другой, они

 

235

 

случайно попали в его поле зренія, ничего не говорит против правильного постиженія им возможности примененія их сложенной вместе длины в смысле его желанія связать воедино длину его рук и каждой трубки отдельно для достиженія далеко расположенной цели: ведь эту связь ему не подбросил случай, а он нашел ее сам. Но против того, что Султан действительно постиг значеніе собранной им из трубок конструкціи, определенно говорит факт невозможности повторить это открытіе при измененіи видимых обстоятельств (а именно, когда при его манипуляціи с трубками они оказывались относительно друг друга в положеніи, близком к параллельному).

 

Нужно ли возводить такую сильную зависимость от определенным образом сложившейся зримой ситуаціи — а речь идет главным образом о ней - к слабости гештальта, как думает Кёлер, или же обнаруженная слабость гештальта является скорее симптомом качественной «ущербности» сознанія шимпанзе по сравнению с человеческим, — эта проблема заслуживает вниманія. Очевидно, что феномен безпомощности при необходимости создавать более сложные гештальты (такіе, например, как соединеніе, состоящее из палки, каната, кольца и гвоздя, или — канат, обмотанный вокруг шеста и т.д.) нельзя ставить на одну ступень с теми случаями, когда животное обнаруживает совершенное непониманіе «статики» конструкціи из ящиков, отдельного ящика или лестницы — недостаток, от которого его не в состояніи избавить никакой, даже самый катастрофический, опыт. Эта «наивная гравитаціонная физика», для освоенія которой кому-то достаточно увидеть своими глазами пару примеров, чтобы отказаться от попыток «закрепить» ящик на голой стене, предполагает все же нечто большее, чем просто наличіе способности к точному схватыванию гештальта. Точно так же нельзя связывать с одним лишь геш-тальтным сознаніем то обстоятельство, что, например, шимпанзе не воспринимает ящик в качестве ящика, когда он прочно стоит в углу между двумя стенками, или не узнает лестницу, когда она плотно прислонена к стене.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина