Рикёр П - История и истина - страница 52

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Скорее эту странную безпомощность нужно поставить в связь с тем, по праву выделенным также и Кёлером, фактом, что животные очевидно не умеют убирать препятствія и оказываются совершенно безпомощными при решеніи даже простейших задач, требующих удаленія иногда самых незначительных препятствий. Даже самые одаренные животные оказались неспособны удовлетворительным образом устранить из ящика мешающіе им камни или отодвинуть сам ящик, препятствующий проходу. Они могут сколь угодно удачно справляться с задачей позитивного примененія (прилаживанія) позитивно наличествующих вещей к позитивно развернутой актуальной структуре поля, демонстрируя при этом немалую изощренность, но определенно не справляются с такими ситуаціями, когда достиженіе цели возможно только через негативные действія, связан -тные с устраненіем какой-либо данности.

 

Даже у самых высокоинтеллектуальных живых существ в животном мире, у наиболее близких к человеку, отсутствует чувство негативного. Таков достоверный результат исследований Кёлера, у которого, несомненно, не было предубежденія против интеллекта у животных в пользу непреодолимого сущностного различія между человеком и животным.

 

236

 

 

 

В этом факте заключается ключ к пониманию также и той безпомощности в образе действий антропоидов, которую Кёлер относил к слабости гештальта, и в нем же мы видим исходный пункт для внесенія изменений в истолкованіе результатов его экспериментов, позволяющий приблизить их к результатам Фолькельта, в то же время придав последним надежный теоретический базис.

 

Подлинные вещи, какими их воспринимает человек, характеризуются в своем зримом образе плюсом, а именно плюсом незримого в противовес реальному наглядному обстоянию вещей, то есть плюсом негативности. В подлинной вещи мы предполагаем существованіе оборотной стороны, и вообще каких-то скрытых сторон, которые образуют прочную систему возможных воспріятий. Вещь является конкретно наличной в позитивном смысле только тогда, когда зримо присутствующее (anschaulich Präsente) включено в прочный порядок неприсутствующего (Nichtpräsente), иными словами, прочно с ним связано. Как показал феноменологический анализ, по меркам чувственного ощущенія в этом прочном порядке (с которым многократно сталкивались исследователи), в структуре из пространственно-временного ядра и оболочки, просто воплощается само отсутствующее (Abwesende). На нем покоится предметность, или подлинность, вещей.

 

Именно эта предметность представляет собой характерную черту, недоступную для сознанія животных, даже высших из них. Для животных с централизованной организаціей вещь в окружающем ее поле остается коррелятом сенсомоторного функціонального круга, источником раздражений и точкой приложенія его действий. В качестве устойчивого образованія, состоящего из поверхностей приложенія сил, она обнаруживает относительное постоянство при изменяющихся аспектах сенсорного воспріятія. Сквозь сменяющіе друг друга разнородные чувственные впечатленія тянется основной тон: устойчивость и осязаемость. На нем разыгрывается игра впечатлений, вокруг него собирается множество чувственных данных и находит в нем объединяющий их оріентир.

 

Несомненно, животные с центральной нервной системой воспринимают не просто комплексно-качественно упорядоченные «мелодіи» или «конфигураціи», как это утверждает Фолькельт, но замкнутые, единичные, относительно устойчивые, комплексные вещи. Но эти вещи не имеют предметного характера, поскольку они, пусть и не ограничиваясь одной сферой чувственного воспріятія, все же остаются отнесенными к витальной системе живого существа в целом. Нет сомненія, что для животного в сенсорном смысле господствующим может быть зримый образ вещи, имеющий далеко идущее сходство с человеческим. Но для животного она как раз имеет другую «ценность». Хотя для животного вещь и представляет собой некоторую прочную, стабильную, пригодную для использованія структуру во внешнем ему поле, она не является предметом, вещью для себя, лежащей перед ним. Она остается в сущности объектом действія, а также в плане воспріятія в высшей степени связанной со структурами побуждений. То, к чему нет побужденія, воспринимается слабо и поверхностно, и при случае полностью выпадает из вниманія. Животное воспринимает те вещи, структура ядра которых значима для его моторики и которые находят свое назначеніе, свой «смысл» в контексте

 

237

 

его действія. В нем еще не пробудилось сознаніе вещественных свойств предмета, оно еще не постигает возможности полного выделенія вещей из круга воспріятія и действія, не замечает еще их внутреннего само-довленія. У него еще не выросло чувство негативного, в какой бы форме оно ни выражалось. Отсутствіе, недостаток, пустота — эти возможности исключаются из его созерцанія.

 

Во взаимоотношеніях живого существа с окружающем полем, характерных для высших животных, ни со стороны субъекта, ни со стороны поля не происходит обособленія от того фундамента сознанія, который сам уже не становится его содержаніем. Субъект скрыт от самого себя — он обладает только своей плотью и сам претворяется в пространственно-временной центр субъективной жизни, не переживая ее: он превращается в чистое «Меня», а не в Я; точно так же, как и окружающее его поле в своих границах оказывается конечным (для внешнего наблюдателя), но не ограниченным (для животного субъекта).

 

Вследствіе этого животному должно быть отказано в любого вида созерцаніи гомогенной пустоты в пространстве и времени, откуда и становятся понятными обнаруженная Кёлером слабость гештальта даже в сознаніи высокоразвитых животных, являющаяся существенным предикатом позиціональности закрытой формы. Описанная им безпомощность животного при необходимости преодоленія препятствий путем устраненія заданных в окружающем поле помех и феномены слабости гештальта апріорно выводятся из одного общего корня.

 

Концепція Фолькельта оправдана только для животных, не имеющих централизованной организаціи, у которых еще не существует центральной репрезентаціи сети действія. «Мелодіи» и «конфигураціи» представляют собой упорядочивающіе формы сознанія, отвечающіе на произвольно вспыхивающіе в окружающем поле сигналы, — сознанія, не охватывающего ни собственную плоть в качестве поля действія, ни вещи. Но эта концепція не может претендовать на значимость для всей области сознательной жизни животных. Высшим животным, собственная плоть которых представлена в свойственных им центрах репрезентаціи, также присуще переживаніе вещей в качестве коррелятов их моторики. В необходимой связи с этим стоят и зависимость от инстинктивной жизни, слабость гештальта, подверженность ошибкам, жесткая привязанность к ситуаціи, быстрая утрата оріентиров.

5. Интеллект

 

Одновременно существенные ограниченія на интеллект животных накладывает и отсутствіе чувства негативного. Животному отказано в сознаніи предметов как вещей, так же, как и в сознаніи положенія вещей. Оно постигает только состоянія поля (которые, конечно, даны человеку как состоянія вещей). Состоянія поля являются структурными отношеніями между существующими элементами поля. Отношеніе между целью и собственным телом в витально-апріорной фронтальной позиціи (в аспекте естественной для животного фронтальной обращенности) задает меру для любого иного отношенія между элементами окружающего поля,

 

238

 

меру определенных трудностей и руководящий принцип их преодоленія. От этого отношенія, лежащего в сущности фронтальности, животное освободиться неспособно, на него оріентирована вся его воспринимающая и деятельная жизнь.

 

Кёлер был полностью прав, приписывая своим подопытным животным подлинное разуменіе. Они понимают трудность данной структуры поля, и преодолевают ее путем отбора имеющихся в нем возможностей. Только эта разновидность разуменія отличается от свойственного человеку разуменія положенія вещей. У животных их разуменіе остается постиженіем гештальта, обзором комплекса заданных элементов окружающего поля.

 

Часто и человеческое разуменіе бывает точно таким же, когда, например, надо развязать узел или устранить какой-либо безпорядок. И даже в ситуаціях, сходных с теми, в каких находились шимпанзе, человек прежде всего должен будет решать сходную «проблему поля». Но затем вступает в действіе его рассудок, который постигает состояніе поля уже не просто как ситуацию, а как некоторое положеніе вещей.

 

Но, могут возразить, человек способен на это благодаря абстрагирующей деятельности и образованию понятий, что животному противопоказано. В определенной мере это рассужденіе верно, но все же оно слишком ограничивает интеллект животного. Абстракція с целью образованія понятий основывается на акте, который Гуссерль назвал идеа-ціей, и который сам уже предполагает отрешенность от единичного в созерцаніи, объективацию простой непосредственной данности. Чтобы, к примеру, подвести вещественное образованіе под единство понятія «лестницы», надо прежде мысленно схватить довербальную, схематически зримую «лестничность» как чистый гештальт, который может раскрываться в тысячах вариаций. Эти рамки, в которые включается совсем не случайное множество конкретных чувственных единичных гештальтов, и представляют собой не что иное, как резко очерченную границами пустоту, выписанный негатив, который, как любая схема, индивидуально наполняется и заполняется определенными гештальтами. Поскольку же у животного чувство негативного отсутствует даже в способности чувственного созерцанія, идеація, а отсюда и образованіе понятий, ему недоступны.

 

И, напротив, это не касается чувственной абстракціи как постиженія сходства, поскольку здесь достаточно способности к воспріятию гештальта или к созерцанию комплексов, которая играет особую роль именно в сознаніи животного. Так, например, эксперименты Бюйтен-дийка над собаками, Біеренса де Хаана над обезьянами показали, как легко можно пріучить животных к транспонируемым гештальтам и сделать для них доступным отвлеченное созерцаніе таких форм, как «круглая», «острая», четырехугольная» и т.д. самих по себе. По причине своей неспособности к вещной установке сознаніе животного склоняется к тому, чтобы отказаться от единичного (которое для него никогда не выступает как единичное вместе со своим свойством «быть единичным», но остается связанным со структурой поля в целом) и поставить в центр вниманія транспонируемые характеристики ситуаціи. Как компонент ситуаціи, то есть, как в определенном смысле акцентуированное моторикой

 

239

 

и обусловленное влеченіями, в поле воспріятія, естественно, выступает также и индивидуальное.

 

В былые времена зоопсихологія охотно разделяла убежденіе в том, будто сознаніе животного представляет собой поле хаотического буйства ощущений и представлений, приводимых в довольно жалкое подобіе некоторого порядка механизмом ассоциаціи через соприкосновеніе или сходство. В соответствіи с этим, животному было доступно переживаніе только единичного, но не всеобщего. После того как психологія установила, что конкретное сознаніе не знает подобного разделенія на исключительно чувственные единичности и исключительно нечувственные всеобщности, и что речь в этих случаях идет о предельных понятіях, конструируемых психологом для целей теоріи, приведенный выше тезис психологіи животных тоже должен был подвергнуться пересмотру. При этом обнаруживается, что каждая ступень сознанія имеет отношеніе как к единичному, так и ко всеобщему, что в примитивных его формах они не отделимы друг от друга и выступают раздельно лишь на высшей известной нам ступени - человеческого сознанія.

 

На самой низкой ступени сознанія, в сфере децентрализованной организаціи животного, господствует форма комплексно-квалитативно упорядоченного созерцанія, вообще не предоставляющего возможности подвести ее сенсорные «мелодіи» или «конфигураціи» под альтернативу единичного-всеобщего. Они в той же мере являются и тем и другим вместе, в какой — ни тем и ни другим в отдельности. Цветовые, осязательные, обонятельные, слуховые ощущенія в достаточно жестких связях и в узких границах присущей им силы и живости определяют поведеніе животного не как единичные данности, но в виде своего сверхсуммативного комплексного качества. Если угодно, единичность элементов складывается со всеобщностью гештальтного качества в неразрывную связь. Предельная обособленность компонентов раздраженія сочетается с высокой степенью транспонируемости раздраженія в целом.

 

Если раньше біологи и психологи представляли себе простейшіе формы сознанія как несвязный хаос отдельных ощущений, приводимый в известный схематический порядок исключительно благодаря определенной направленности влечений организма и его индивидуальному опыту (опирающемуся на механизм ассоциаций), то современные исследованія и апріорный анализ в равной мере показывают, что на самых примитивных ступенях сознанія вообще невозможно провести различія между единичным и всеобщим, конкретным и абстрактным. Способ комплексно-квалитативного созерцанія избавляет простейшіе существа от усилий, связанных с необходимостью иметь дело с отдельными конкретными компонентами сложившейся вокруг них ситуаціи, с которыми оно может справиться, все же только сумев обнаружить в них типическое и повторяющееся. Способность к комплексно-квалитативной оріентировке — это помощь природы тем живым существам, которые неспособны к постижению всеобщего и абстрактного; но наряду с этим она отказывает им в сознаніи конкретной единичности и взамен наделяет их сознаніем, занимающим недифференцированную промежуточную позицию между единичностью и всеобщностью, конкретностью и абстрактностью.

 

На ступени же вещественно упорядоченного созерцанія, которое в

 

240

 

целом соответствует кругу сенсомоторных функций — в сфере централизованно организованных животных, - состояніе заданных структур поля образует рамки воспріятія, а заданные в этом поле элементы — содержаніе воспріятія. Вследствіе этого каждый отдельный аспект единичной вещи выглядит обособленным также и пределах той структуры, которая развернута перед животным субъектом как устойчивый коррелят его моторики. Рамки воспріятія выступают как актуальный фон возможностей субъекта, — данных ему возможностей движенія и схватыванія, — сведенных вместе единством ситуаціи. Конкретно-единичное, таким образом, погружено в раскрытое единство, в конечно-безграничное окружающее поле, в свою очередь, не полностью предметно развернутое, но неразрывно сплетенное с состояніями животного благодаря естественно присущей ему фронтальной обращенности. И тогда ни единичное не выделяется как единичное на фоне структуры поля, ни структура поля не обнаруживается как раскрытое единство в оппозиціи к единичному элементу поля.

 

Таким образом у централизованно организованных животных в сен-сомоторной плоскости существует некоторый аналог противоположности между конкретной единичностью и абстрактной всеобщностью, но не сама эта противоположность. Поскольку единичная конкретность вещи представляет собой гештальт и точку приложенія сил, она наличествует также и для животного; поскольку же она существует для себя как устойчивая действительность, длящаяся вещь, подлинный предмет, она остается для животного сокрытой. В соответствіи с этим всеобщіе связи вещей, их типическіе, постоянные свойства также только в той мере открываются сознанию животного, в какой являются его моторными эквивалентами. Если к сущности абстрактной всеобщности относится то, что она представляет собой очерченную полноту возможностей или раскрытое единство (в отличіе от закрытого единства конкретного), тогда и сознаніе животного знает абстрактную всеобщность - как актуально данную полноту возможных движений или как «гештальт».

 

Подлинная единичность и подлинная всеобщность все же имеют своей предпосылкой способность постигать негативное как таковое, отсутствіе чего-то, недостаток, пустоту. Гомогенное пространственно-временное созерцаніе, полое пространство и полое время с пустотами внутри, «требуют» заполненія их устойчивыми элементами и поэтому единосущи подлинно объективному воспріятию вещей и подлинно идеирующей абстракціи. Единственно в человеке реализуется эта предпосылка. Единичное и всеобщее, всеобщее вещи или понятія, доступны только человеку.

 

Эксперименты Кёлера вызвали со многих сторон возраженія у тех, кто опасался, что его открытія могут привести к упразднению сущностных границ между человеческой и животной душой, поскольку в противоречіи с традиціонными представленіями интеллект уже переставал быть привилегіей человека. Оппоненты утверждали, что его опыты продемонстрировали наличіе у животного не подлинного разуменія, а по характеру организаціи экспериментов и постановки задач - только способностей, опирающихся на специализированные инстинкты у животных, живущих на деревьях. Например, для Линдворски внешне кажущееся столь разумным обращеніе обезьян с палками, лестницами, ящиками и т.д. находит свое объясненіе

 

241

 

в том, что для них подобные вспомогательные средства обладают «функціональным значеніем ветки» и что ветви, разветвленія и т.д. в определенном смысле встроены в структуру их инстинкта. Безусловно, остроумное толкованіе, но все же не отвечающее ни действительному поведению животных при решеніи сложных задач, ни относительно высокому уровню их сознанія. Подлинное разуменіе, в наличіи которого относительно легко можно убедиться, например, у собак, вполне присуще высшим животным. Но оно означает разуменіе не положенія вещей, но состоянія поля, проникновеніе в определенную структуру или ситуацию окружающего поля.

 

Решающее доказательство наличія такой границы для интеллекта животных привели Бюйтендийк и Ревес, дрессировавшіе обезьян на постиженіе свойств определенного ряда. Они выстраивали ряд маленьких коробок и клали в них через определенный интервал, например, в каждую вторую, третью или пятую коробку, кусочек шоколада, банан и т.д. После нескольких попыток даже очень маленькіе дети постигли суть дела. Обезьяны же, напротив, не дошли до него, они оказались совершенно неспособны его понять. Их сознаніе не смогло усвоить указанный порядок — соответственно, второе, третье, пятое, — поскольку он был открыт для пониманія только в качестве положенія вещей, а не состоянія поля или структуры окружающего поля. При определенных обстоятельствах, безусловно, может сложиться видимость такого пониманія у животных - когда последовательность отчетливо выражена в структурном плане и вместе с тем тесно связана с фронтальной обращенностью организма.

6. Память

 

В образе поведенія как высших, так и простейших животных, момент внесенія изменений в их реакціи на основе прошлого играет решающую роль. Он обнаруживается у животных, но не у растений. Животные могут научаться, растенія — нет. Опыты, которые, как мы уже отмечали, проводил Э. Бехер над Drosera rotundifolia, росянкой — плотоядным растеніем — для доказательства ее ассоциативных способностей, завершились полностью негативным результатом.

 

Возможно, для всего органического царства общим является феномен функціонального приспособленія. Одна и та же реакція при возрастающем числе ее повторений протекает быстрее и успешнее. Сходным образом проявляется у всего живого и утомляемость. Может быть, как полагал Херинг, эта непосредственная подверженность одной реакціи вліянию предшествующих реакций свидетельствует о присутствіи в живой субстанціи ее прошлого, памяти как всеобщей функціи наделенной жизнью матеріи, но ведь реакція качественно не изменяется под вліяніем прошлого, в нее не вносятся исправленія благодаря прошлому.

 

Кёлер был прав, когда он не включал в свое понятіе интеллекта, отвечающего определенному внешнему образу поведенія животного (Habitusbild), такой признак, как способность вносить исправленія, хотя общее мненіе склоняется именно к этому. Прочтите, например у Дженнингса,

 

242

 

как Protozoon stentor* реагирует на падающий на него сверху порошок: сначала он просто отворачивается в сторону, затем изменяет направленіе движений ресничек, наконец уплывает, чтобы избежать раздраженія. Когда же при попытке повторить эксперимент он, не проявляя других реакций, сразу же уплывает, то создается впечатленіе, что животное ведет себя разумно, что оно умеет приспосабливаться к ситуаціи, учится на опыте. Но откуда мы взяли, что ему действительно что-либо об этом известно? До определенной степени его поведеніе можно объяснить, не прибегая к помощи сознанія, на основаніи ассоциаціи эффекта последней адекватной реакціи с полученным раздраженіем. В данном случае наличіе рассудительности необязательно, не говоря уже о том, что организація этого животного не дает оснований выводить его движенія из какого-либо сознательного намеренія. Если мы вместе с Кёлером оставим понятіе интеллекта за проявленіями разуменія, то ставить вопрос о наличіи интеллекта можно будет вообще только относительно животных с централизованным типом организаціи.

 

С другой стороны, мы не можем отрицать, что интеллект идет рука об руку с формированіем способности получать опыт, то есть корректировать свои реакціи на основе прошлого. Поэтому в данном случае речь должна идти о способности создавать ассоциаціи как моменте, вообще характерном для отношенія животного к его окружению. С этой целью мы будем избегать более узкого понятія опыта, связанного с сознаніем и осознанным намереніем, и вместе с Дришем возьмем на вооруженіе нейтральное понятіе «исторический базис реакций».

 

По определению Дриша81, движенія, «особенности которых зависят от исторіи индивидуальной жизни их носителя таким образом, что оказываются связанными не только...с особенностями актуального раздраженія, но и с особенностями всех прошлых раздражений и вызванных ими эффектов», называются действіями. Но ведь существуют машины, например, граммофон, реакціи которых тоже зависят от их индивидуального прошлого. Они, однако, не могут вносить измененія в специфическіе связи, установившіеся в их прошлом, и сохраняют их такими, какими получили. И наоборот, организм «обладает способностью извлекать пользу из специфически воспринимаемых комбинаций для вновь комбинируемых специфических образований». Исторически созданный базис поведенія как раз и не походит на граммофонную пластинку с неизменной и законченной системой энграмм, «но состоит из элементов специфически усвоенного опыта»82.

 

В этих как бы отложеніях разрозненных элементов прошлого и видит Дриш предпосылки для построенія новых комбинаций, на которых покоится деятельная жизнь организма, и он использует этот образ совместно с уже обсуждавшимся в нашем исследованіи феноменом индивидуального порядка последовательности раздраженія и реакціи в качестве фундамента для своего третьего доказательства автономности жизни83.

 

Если даже не у всех групп животных доказано наличіе действий, то есть способности вносить исправленія в двигательные реакціи на фундаменте индивидуального прошлого организма, то все же несомненно, что действія характерны только для животных. Этот факт должен иметь свое основаніе в сущности закрытой формы и очевидно должен быть понят на

 

* Трубач (класс инфузорий).

 

243

 

основе временности живого бытія с учетом особого позиціонального характера закрытой организаціи.

 

Опережая само себя, живое бытіе устойчиво пребывает в становленіи. Приходя, оно существует в настоящем, базис его обоснованія лежит в будущем, оно живет из будущего, «в предвосхищеніи». Только в этой «обращенности вспять» является оно положенным бытіем, только благодаря этому проявляются в нем позиціональные свойства пространственно-временного союза и оно обнаруживает свою связанность в абсолютном «здесь-сейчас», свою самостоятельность.

 

Все живое вообще, растеніе или животное, есть свое пропитое, — определенным, самим по себе опосредованным через модус будущего, то есть обращенным вспять, образом. В этом его отличіе от лишенных жизни образований. Минерал, гора, ландшафт в целом тоже представляют собой свое прошлое, но они непосредственно образованы им, они состоят из него. Живое же, напротив, больше, чем только то, что оно было: поскольку оно есть сущее, опережающее себя. Поэтому оно непосредственно изъято из своего прошлого и действительно заполняет настоящее. Забегая вперед в своем движеніи вспять, оно находится по отношению к себе в подлинно настоящем времени, и как таковое устойчиво пребывает.

 

В противоположность этому, в качестве становленія оно не является устойчивым, и его становленіе оказывается предпосылкой его устойчивого пребыванія. Каким же образом реализуется это противоречіе?

 

Оно разрешается таким образом, что живое сохраняет свое прошлое, свое ставшее, через обособленіе от него. Как сбывшееся, оно устойчиво пребывает, не застывая и не исчерпываясь этим. Вследствіе этого можно сказать, что опережающее себя, или живое, есть в настоящем еще и «свое» прошлое, поскольку последнее лежит позади него. Переходя в новое состояніе, жизнь открывает возможность, чтобы его «сейчас» отступило от его «тогда» и настоящее состояніе стало отличным от бывших. Живое, находящееся в становленіи, есть свое прошлое только потому, что оно было своим прошлым, и оно есть свое бывшее только как сбывшееся или (поскольку оно остается связанным со своим прошлым в форме сохраненія): оно имеет свое прошлое «позади» себя.

 

Таким образом мы видим в «теперь» разделяюще-связывающее «между» приходящего и уходящего, или, пользуясь сравненіем У. Джеймса, седло, в котором живое скачет вперед из прошлого в будущее. Тогда всякое сущее, пребывающее в «теперь», образовано прошлым опосредованно, а именно, через свое становленіе. Заполненіе трехчастного времени, разделенного в соответствіи с модусами будущего, прошлого и настоящего, в качестве бытія, ставшего своим прошлым в силу своей опережающей, предвосхищающей структуры в обращенном вспять движеніи, является специфическим признаком жизни, неважно, в форме ее растительной или животной организаціи.

 

Живое бытіе в его закрытой форме налично для самого себя. Оно соотнесено с позиціональными свойствами, открывая их в себе и для себя. Живое обладает окружающим его полем и собственной плотью по мере центральной репрезентаціи. Таким образом, его идущая из будущего в опереженіи себя жизнь, его положенность (связанность центром и самостоятельность) образуют не только (непосредственно) индивидуума, но и нечто сверх того (опосредованно) в том смысле, что способ его образованія выражает-

 

244

 

ся одновременно и в его зримой структуре. Тем самым закрытая форма стоит на более высокой ступени, чем открытая. Центральное ядро, точка притяженія всего централизованно связанного с ним организма, становится и актуальной точкой прохожденія исходящих из него и возвращающихся в него отношений, исполненіе которых организмом только и делает возможной жизнь организма. Организованное как закрытая система живое существо живет лишь постольку, поскольку действительно претворяется в это самоопосредованіе своим центром, поскольку оно приходит к самому себе. В качестве такой обратной связи живое существо присутствует и присутствует для себя, в этой обратной связи оно обладает переживаніем «себя».

 

Таким образом, поскольку живое существо, обладающее закрытой формой организаціи, в своей обратной связи присутствует для самого себя и в этом обладает переживаніем себя, к его сущности принадлежит то, что оно — переживает свое прошлое или обладает памятью, то есть отношеніем к прошлому, которое может проходить через сознаніе или нет. Но то, что имеет отношеніе к прошлому, дистанцировано от него. Поскольку же его жизнь с точки зренія позиціональности покоится на том, чтобы быть точкой прохожденія исходящих из него и возвращающихся в него отношений, поскольку оно живет тем, что претворяется в это свое центральное самоопосредованіе, в это «возвращеніе в себя», а его присутствіе для самого себя (обусловленное по своему содержанию мерой и способом телесной репрезентаціи) тождественно указанной обратной связи, то проходящее через центр движеніе опосредованія должно быть дистанцировано, обособлено от прошедшего как такового и одновременно устойчиво отнесено к нему.

 

Отсюда появляется и промежуток (Zwischen) как актуальная середина, как «теперь» его жизни, позади которого лежит прошедшее, впереди которого — будущее. Позиція фронтальности, имеющая пространственно-временные характеристики, действительно представляет собой перевал, с высоты которого для животного открывается: позади — бывшее, впереди — грядущее.

 

В этом соотношеніи грядущего с бывшим реализуется настоящее живого существа с замкнутой формой организаціи. Прошедшее, таким образом, есть в настоящем времени не просто в том смысле, что оно образует для индивидуума его «теперь»-состояніе. В этом растеніе и животное не различаются. Но для животного значим модус, согласно которому прошедшее существует для него в форме опосредованія per hiatum\ то есть в настоящем времени. Прошедшее неосознанно действует на то или иное «теперь»-состояніе, не детерминируя его безраздельно и не заполняя его; оно воздействует на него, проходя через сознаніе, когда субъект возвращается в себя, при этом находя себя в форме прошедшего, которое отныне вліяет на принимаемые им решенія.

 

Отсюда становится апріорно понятной возможность внесенія изменений в движенія животного на основе индивидуального прошлого, высвобождающего еще некоторый избыток возможных и действительных движений, на которые индивидуум оказывается способным или которые он осуществляет. Иначе у него не было бы пространства для внесенія «коррективов». И этот избыток обезпечен только тогда, когда «теперь»-состо-яніе не поглощается прошлым, другими словами, не просто создается по-

 

' Через зіяніе (лат.}.

 

245

 

средством прошлого, а занимает некоторую собственную сферу, отделенную от бывшего, но не отчужденную от него полностью. Подобного рода обособленіе «теперь» от «тогда», которое в том же самом смысле должно утверждать и связь обеих сфер, равнозначно именно опосредованному настоящему.

 

Неосознанное и осознанное вліяніе прошедшего на настоящее положеніе вещей в своей всеобщей форме выводится из позиціональности закрытой формы. По крайней мере, благодаря этому преодолевается парадокс, заключенный для философіи здравого человеческого рассудка в факте действенности уже сбывшегося, соответственно, встречи с ним (в осознанном воспоминаніи), парадокс, для разрешенія которого эта философія изобрела концепціи, объясняющіе память на основе материальных следов прошлых впечатлений и их пробужденія по принципу ассоциаціи.

 

Но, несмотря на совершенно ясные свидетельства физіологіи и патологіи, истолкованіе актуальной памяти в отдельных случаях все же кажется безперспективным без обращенія к идее материальных следов, соответственно, некоторого центрального механизма. Формированіе поля воспріятія так же зависит от фильтрующей функціи нервной системы, как, несомненно, и становленіе исторического базиса реакций. Разложеніе специфически воспринимаемых комбинаций на элементы, используемые далее для образованія новых комбинаций, соответствует анализирующей фильтрующей функціи аппарата нервной системы. Более подробное толкованіе примеров афазіи, апраксіи и т.д., данное Бергсоном в его «Matière et Mémoire» («Матерія и память»), противоречащее прежним представленіям и повліявшее на работы нового поколенія исследователей (Гольдштейна, Гелба, Грюнбаума, Пика и др.), выходит за рамки нашего исследованія.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина