Рикёр П - История и истина - страница 56

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Не для того, чтобы разрушать равновесіе, а только для того, чтобы его достигнуть, и становится человек существом, постоянно стремящимся к новому, ищет превышенія, вечного процесса. Превосхожденіе (Übersteigerung), которое ложно абсолютизируется под именем стремленія жизни к самовозвышению, представляет собой вынужденно принимающее подобную форму средство компенсаціи человеческой недостаточности, неуравновешенности, наготы. В труде человек только пытается создать для себя то, в чем его обделила природа, когда предоставила ему высшую форму организаціи.

 

276

 

В заключеніе было бы полезно вновь показать, как прагматически-біологическая теорія возникновенія культуры (отвлекаясь от многих иных теорий) в целом терпит крушеніе именно на том, что она выводит не имеющіе целевой оріентаціи сферы культурной деятельности, нравы и культуру в более узком смысле, из целесообразных средств человеческого поведенія, из инструментов, и таким образом оказывается не в состояніи постичь внутреннюю значительность человеческих дел, то есть свойственную им ценность, их предметный характер. Это не удается ей ни посредством апелляціи к так называемой гетерогоніи целей (Вундт), ни представленіем о смещеніи целей в процессе сублимаціи, характерном, как установил Фрейд, в особенности для сексуального влеченія. Упускается из виду как раз предметный характер даже самых простых инструментов: лестницы, молотка, ножа и т.д., и существенно важная для их структуры возможность абстрагированія от процесса их изобретенія. То, чего человек не открыл, он не может и изобрести. Животное может найти, но не изобрести, поскольку оно ничего при этом не находит (то есть не открывает). Ему не открывается результат его действія. Насколько же больше требуется в том случае, когда живое существо направляет свои усилія на нравы и лишенную целесообразности работу. Здесь должно вступить в действіе еще что-то другое, возникающее из особой экзистенциальной формы — из нужды в восполненіи. Только в силу природной неполноты человека и (что в сущности связано с ней) его превосходства над самим собой, искусственность и является для него средством привести себя в равновесіе с собой и миром. Это не означает, что в культуре нужно видеть сверхкомпенсацию комплекса неполноценности: наше рассужденіе нацеливает исключительно на идею допсихологической, онти-ческой необходимости.

4. Основные антропологическіе законы

II. Закон опосредованной непосредственности. Имманентность и экспрессивность

 

Если бы результаты человеческих начинаний нельзя было абстрагировать от самого человека, они не смогли бы способствовать восстановлению он-тически недоступного для человека равновесія с помощью искусственных средств. Даже простейшее орудіе является орудіем лишь постольку, поскольку в нем представлено некоторое положеніе вещей (Sachverhalt), выражено некоторое бытийное обстояніе (Seinsverhalt). Только при этих условіях становится пригодным для использованія даже самое примитивное орудіе, простейший инструмент. Если принято считать, что доступные для употребленія вещи нашего обихода получают свой полный смысл и все свое бытіе исключительно из рук изобретателя и действительны лишь относительно нашего обхожденія с ними, то это только половина правды. Ведь для технических вспомогательных средств (и более того — для всех произведений и установлений, берущих начало в человеческом творчестве) столь же существенной будет также и их внутренняя значи-

 

277

 

мость, их объективность, которая является в них тем, что может быть только найдено и открыто, но не произведено.

 

В этом смысле все, что получает свое место в сфере культуры, указывает как авторство человека, так (и в той же степени) и независимость от него. Человек может изобретать в той мере, в какой он открывает. Он может производить только то, что «уже» имеется само по себе, — так же, как сам он является человеком только тогда, когда делает себя им, и живет, когда ведет свою жизнь. Производя, он лишь создает обстоятельства, при которых изобретеніе становится событіем и обретает свой образ. Здесь вновь воспроизводится рассмотренное выше отношеніе коррелятивности апріорных и апостеріорных элементов, в общих чертах определяющее, да и просто задающее позицию живого существа или характер его приспособленія к окружению, но уже в слое осознанного деянія, которое становится творческим только тогда, когда ему удается специфическим образом приспособиться к объективному миру. Тайна творчества, наитія, заключается в счастливой находке, когда человек встречается с миром вещей. Вовсе не поиск чего-то определенного есть первичное в действительном изобретеніи — ведь тот, кто что-то ищет, на самом деле уже нашел его. Он подчинен закону сущего, согласно которому находка является простым осуществленіем гарантированно осуществимого стремленія. В противоположность этому, первичным в поиске и нахожденіи будет коррелятивность человека и мира, указывающая, в свою очередь, на тождество его эксцентрической позиціонной формы и структуры вещной реальности (которая точно также обнаруживает «эксцентрическую» форму).

 

Мы бы не стали утверждать, что тем самым дали полную характеристику сущности изобретенія и удачной находки. Изобретеніем зовется также и переход из возможности в действительность. До изобретенія молотка существовал не он сам, а фактическое обстояніе, которому он придал выраженіе. Граммофон, можно сказать, созрел для своего изобретенія уже тогда, когда было установлено, что звуковые волны могут подвергаться механическим преобразованіям, и не человек был виновником этого обстоятельства. Тем не менее, граммофон нужно было изобрести, то есть нужно было найти подходящую для этого форму. Творческий пріем представляет собой способность выраженія. Благодаря ему реализующий акт, который должен опираться на предоставляемый природой материал, обретает характер искусственности.

 

В соответствіи со своей внутренней сущностью и внешним проявленіем всякая способность выраженія разделяется на содержаніе и форму, на что и как выраженія. Мы не будем в данной связи затрагивать основные разновидности выраженія — наша задача заключается только в том, чтобы выявить сущностно-всеобщий закон, обнаруживающий свою значимость для каждой разновидности выраженія. Основные способы, какими задается выраженіе, были подробно раскрыты нами с учетом эстезіологических проблем в работе «Единство чувств». Здесь мы указываем на нее для того, чтобы в последующем избежать ложных толкований некоторых проблем. В намереніе автора в данном случае не входит выявленіе специфических форм выраженія, его основных категорий в пользу, например, некоторого всеобщего закона выраженія или их дедукція из него. Выраженіе и тем самым культура как манифестація в конкретно

 

278

 

постижимой форме возможна только в соответствіи с одной из названных категорий. (Данное положеніе, в свою очередь, следует отличать от того, что эти категоріи манифестаціи или реализаціи [как это было показано с помощью эстезіологического метода в «Единстве чувств»] обнаруживают свое проявленіе в определенных эмпирических фактах тех или иных ушедших в историю культур, — в евклидовой геометріи, языковом стиле, в чистой музыке постреформаціонной Европы. Часто это понимают в совершенно превратно, будто тем самым данная музыка, данная геометрія, данный язык должны рассматриваться как апріорные категоріи. Конечно, речь идет совсем не о том. Апріорной может быть не выразительная форма, - ей это свойственно столь же мало, сколь и содержанию, — но только [обнаруживаемый благодаря исключительным примерам!] тот вид и способ, каким мы находим для определенного содержанія соответствующую ему форму).

 

Речь идет в данном случае о предпосланной всем способам выраженія необходимости выраженія вообще, пониманіи сущностной связи между эксцентрической позиціонной формой и выразительностью как жизненным модусом человека. Побужденіе выразить себя, необходимость высказаться известны каждому человеку из его личного опыта; это возвращает нас к мысли, что человек рожден для жизни в сообществе. Данная потребность сообщить о себе подвержена персональным колебаніям. От нее, в свою очередь, следует отличать другого рода потребность в выраженіи, психологическая значимость которой многократно недооценивалась, - это потребность в мимическом изображеніи, и в целом в изображеніи, другими словами, в воспроизведеніи пережитых вещей, будоражащих чувств, фантазий, мыслей: она в меньшей степени опирается на социальные начала. От ее интенсивности и направленности зависят степень и характер раскрытія художественных способностей. Видимо, она основана прежде всего на стремленіи сохранить в образах и сделать обозримой быстротечность жизни.

 

Потребность в сообщеніи и потребность в образотворчестве сами указывают на экзистенциальные начала, которые в них только воплощаются. Насколько прямо или косвенно связаны они с социальностью жизненной формы человека, не вступают ли в игру также и другіе стороны этой формы, мы в данном случае рассматривать не будем. На основе предыдущих исследований мы можем с несомненностью утверждать одно: эксцентрическая позиціонная форма обусловливает совместное бытіе человека с близкими ему (Mitweltlichkeit) или его социальность, делает его ζώον πολιτικόν (политическим животным) и одновременно обусловливает его изначальную искусственность, творческий порыв. Возникает вопрос, не обусловливается ли подобным же изначальным образом эксцентричностью человека уже не тот или иной вид потребности в выраженіи, а некая фундаментальная черта человеческой жизни, которую нужно охарактеризовать как экспрессивность, как выразительность проявлений человеческого бытія вообще. Эта фундаментальная черта, конечно, становится для человека значимой также и как некое принужденіе, которое не только претворяется в его жизнь, но и идет в этом против нее, ведет его жизнь, живя ею.

 

Эксцентрическая позиція определяется как такое положеніе, при котором субъект жизни находится со Вселенной в косвенно-прямом отноше-

 

279

 

ніи. Прямое отношеніе выступает там, где элементы этого отношенія связаны друг с другом без промежуточных звеньев. Косвенное же отношеніе обнаруживается там, где элементы отношенія соединены через промежуточные звенья. Косвенно-прямым отношеніем будет называться такая форма связи, при которой посредствующее промежуточное звено оказывается необходимым для того, чтобы создать, или соответственно, обезпечить, непосредственное соединеніе этих элементов. Тогда косвенная прямота или опосредованная непосредственность не будет безсмыслицей или разрушающим себя противоречіем, но станет таким противоречіем, которое, самоупраздняясь, не превращается в нуль; противоречіем, сохраняющим смысл, даже если он неисповедим для аналитической логики.

 

Предшествующий анализ пытался уяснить, что живое само по себе обладает структурой опосредованной непосредственности. Она вытекает из сущности реально положенной границы. Поскольку же ее реальное пола-ганіе образует конститутивный принцип любого органического формообразованія, то и эксцентрическая форма организаціи также участвует в структуре. От такого «абстрактного» участія всякой организаціи в существенно значимой вообще для всего живого структуре опосредованной непосредственности следует отличать то специфическое значеніе, которое имеет структура для отдельной ступени организаціи. Уже одно то, что ступени различаются между собой по принципу открытости и закрытости, порождает дифференциацию в отношеніях органического тела к другим телам.

 

Кроме этого, органическому телу принадлежит и определенное свойство позиціональности. Таким образом, и в позиціональном смысле вещи отличаются своими особенностями. У растений позиціонально обоснованные отношенія между субъектом жизни и средой не проявляются. Хотя в организме и сказывается некоторое (прямое) отношеніе, оно не наличествует как отношеніе, — последнее присуще уже животному. А именно, в соответствіи с законом закрытой формы, отношеніе между организмом и окружающим полем выражается как непрямое отношеніе, независимо от того, обладает ли он централизованной или децентрализованной организаціей. Для самого же животного, напротив, различіе в способах организаціи обусловливает и различіе в его позиціональности. В случае децентрализаціи обнаруживается прямое соответствіе между раздраженіем и реакціей, отношеніе между субъектом и окружающим полем оказывается непосредственным. В случае же централизаціи порядок соответствія реакціи раздражению реализуется через субъекта. Отношеніе между субъектом и окружающим полем становится опосредованным.

 

Но представим себе, однако, что будет означать в позиціональном смысле, с точки зренія живого существа то, что между ним и окружающим его полем устанавливается опосредованное им самим отношеніе. Это отношеніе может проявляться для живого существа не иначе, как прямое, непосредственное отношеніе, поскольку животное еще скрыто для «самого себя». Оно находится в точке опосредованія и образует его. И чтобы хоть как-то обнаружить это опосредованіе, животное должно оказаться где-то рядом с ним, не теряя при этом своего посредствующего центрального положенія.

 

280

 

Как мы уже говорили, эта эксцентрическая позиція реализована в человеке. Он находится в центре своего нахожденія. Человек образует точку опосредованія между собой и окружающим полем и он положен в этой точке, он находится в ней. Это значит, во-первых: хотя его отношеніе к другим вещам является непрямым, он живет в нем как в прямом совершенно сходным с животными образом, - насколько он как животное подвержен закону закрытой жизненной формы и ее позиціональности. И это означает, во-вторых: он знает о том, что это отношеніе носит характер непрямого, оно дано ему как опосредованное.

 

Отсюда, кажется, неопровержимо следует вывод, что человек как эксцентрическое живое существо находится в двух принципиально различных отношеніях к внешнему миру, к иному для него миру вообще — в прямом «и» непрямом отношеніи. Но этот вывод неверен. В нем игнорируется решающая предпосылка, а именно, предположеніе о самотождестве того, кто находится в этом центре опосредованія. Как заметил уже Фихте, это опосредованіе реально лишь постольку, поскольку осуществляется тем, кто должен рассматриваться как тождественный себе. И только этим полаганіем самого себя конституируется субъект жизни в качестве Я или эксцентрической позиціональности. Вследствіе этого человек больше уже не скрыт от «самого себя», он знает о себе то, что он тождествен тому, кто знает. Он находится в одном и том же отношеніи к чуждым ему вещам, которое носит характер опосредованной непосредственности, косвенной прямоты, а не в двух тщательно разделенных, сопутствующих друг другу отношеніях.

 

Приняв ту, не соответствующую реальности, версию, что человек относится к окружающему полю непосредственно «и» опосредованно, мы были бы не в силах решить, какое из этих двух отношений формирует его жизнь и является господствующим в ней. Оба этих отношенія находились бы в непрестанной конкуренціи — в одном случае мы видели бы одно отношеніе (непосредственное), в другом — другое (опосредованное). В этом случае не смогла бы реализоваться однозначная позиція человека по отношению к окружающему полю, и он колебался бы между одним и другим.

 

Более того: не смогло бы реализоваться даже это колебаніе, эта конкуренція двух противоречащих друг другу отношений субъекта жизни к окружающему полю, потому что вместе с ним рухнуло бы в тартарары и тождество субъекта с собой. Если же это тождество должно сохраняться хотя бы только по своему смыслу, то борьба двух противоречащих друг другу отношений станет фундаментом свойственной человеку позиціи, оба отношенія должны будут осуществиться в идеально соразмерном друг другу смысле, что будет соответствовать их установке на взаимное упраздненіе и сделает невозможной какую-нибудь позицию вообще. Тогда мы столкнемся с внутренне противоречивым требованіем, исходно обреченным на неудачу.

 

Почему же прямое отношеніе и непосредственность все-таки доминируют над непрямым отношеніем и опосредованностью? Почему говорится, что человек находится в отношеніи опосредованной непосредственности и косвенной прямоты? Почему нельзя выразиться таким образом, что человек существует в окружающем его поле в прямой косвенно-

 

281

 

сти, в непосредственном опосредованіи? Почему эта столь же, по-видимому, обоснованная формулировка будет недопустимой?

 

Ответ будет следующий: то, что позиціонально относится к животному, аналогичным образом имеет отношеніе к нему и в качестве человека, то есть в той мере, насколько человек не подчиняется тому же закону закрытой формы, что и животное, но осуществляет именно (пре-рогативную для него) эксцентрическую форму. С точки зренія позици-ональности опосредованное отношеніе, существующее между окружающим полем и животным, не может иметь для самого животного характера опосредованія, поскольку оно само представляет собой опосредованіе между собой и полем, и поэтому оно без остатка центрически претворяется в это опосредованіе и таким образом остается все еще скрытым для «себя». Как раз у человека мы видим другое. Он составляет опосредованіе между собой и полем, но растворяется в этом опосредованіи без остатка лишь так, что при этом еще и находится в нем. То есть он стоит над ним. Вследствіе этого он составляет опосредованіе между собой и полем. И дело обстоит не так, будто он, грубо говоря, «снизу» образует опосредованіе между собой и полем по аналогіи с животным, «сверху» же отделен от опосредованія, в нем не участвует, и, как это бывает зачастую во сне, словно наблюдает за собой со стороны как за неким другим. В таком случае он не стал бы для себя другим, не был бы самим собой, не создавал бы опосредованія между собой и полем как непосредственного претворенія в отношеніе.

 

Чтобы осуществиться и удержаться на свойственном ему экзистенциальном уровне, такое опосредованіе должно также действительно пронизать человека насквозь, насколько тот находится внутри него. Возвышеніе человека над названной ситуаціей должно обезпечить живую непосредственность отношений между ним и полем. Его обособленіе от себя, в силу которого он может обращаться к себе как к Я и существует как Я, придаст вследствіе этого отношению между ним и полем такую форму, при которой это обособленіе найдет в нем свое выраженіе.

 

Так в действительности дело и обстоит. Человек живет в окружающем поле, имеющем характер мира. Вещи даны ему предметно — действительные вещи, которые в своей данности проявляют себя как отделимые от своей данности. К их сущности принадлежит избыточный момент собственной значимости, ддя-себя-существованія, их бытія-самих-по-себе, иначе не имело бы смысла говорить о действительных вещах. Тем не менее этот избыточный момент, этот излишек обнаруживает себя — в явленіи, которое, принадлежа к действительности, не полностью раскрывает ее, но и в самой предметности реально, то есть прямо, представляет всего лишь обращенную к субъекту сторону действительного. Так что субъект получает возможность познать реальность только через посредство явленія, и именно в непосредственной форме, поскольку в непосредственном настоящем явленія непосредственно приводится «к» явлению излишек бытія-самого-по-себе, болыпе-чем-являющего-ся-бытія.

 

Если соединить образ возвышенія, в котором выражалась эксцентрическая позиціональность человека, с приведенным уже ранее образом на-хожденія-за-собой, то ситуація пребыванія человека в мире прояснится в одно мгновеніе и прежніе представленія об этой ситуаціи обретут жи-

 

282

 

вые черты. Эта ситуація человека есть имманентность сознанія. Все, что человек узнает, он узнает в качестве содержанія сознанія и потому не в качестве чего-то находящегося в сознаніи, а как сущее вне сознанія. Поскольку человек организован эксцентрически и тем самым становится позади себя, он живет, обособившись от всего, что есть он и что вокруг него. В двойном обособленіи от собственной плоти, поставленный в середине своей позиціи и не просто живущий из этой середины, как это свойственно животному, человек знает о себе как о душе и теле, знает о других личностях, живых существах и вещах непосредственно только как о явленіях, иными словами, только как о содержаніях сознанія, а посредством них -знает и о являющихся реальностях.

 

В плане самого испытывающего, воспринимающего, созерцающего, внутренне становящегося, понимающего знанія отношеніе знанія должно выступать для человека как непосредственное, прямое. Здесь ему не остается ничего другого, как постигать вещи в наготе их непосредственности. Поскольку они таковы для него, таковы они и сами по себе. Ведь для того, чтобы иметь знаніе об объекте, человек как субъект, который стоит за (над) собой, сам образует опосредованіе между собой и объектом. Точнее: знаніе об объекте есть опосредованіе между собой и объектом. Таким образом, при своем исполненіи опосредованіе стирает его, человека, как посредствующего, стоящего за своей спиной субъекта; субъект забывает себя (человек же не забывает!) - и утверждается наивная прямота схватыванія вещи самой по себе во всей ее очевидности.

 

Подобно тому, как установленное между животным и окружающим полем опосредованное отношеніе не может иметь характера опосредованія для самого животного, поскольку оно же само и осуществляет опосредованіе между собой и полем (и кроме этого, благодаря своей центрированности претворяется в это осуществленіе), так и для человека опосредованное им отношеніе к окружающему полю так же принимает характер непосредственного. И у него исполняющая середина или Я также поглощается в исполненіе опосредованія; более того: она превращается в чистую исполненность, чистое сквозное движеніе. Таким образом, эксцентричность человека, на почве которой он стоит за (над) собой, не может воспрепятствовать сознанию непосредственности и прямого контакта. Ведь глядящий субъект (середина позиціи) и субъект, находящийся в середине, тождественны друг другу.

 

Потому его эксцентричность и не стирается даже в том случае, когда она забывается при реализаціи знанія (опосредованія). Благодаря ей знаніе непосредственно схватывает нечто опосредующее: реальность в явленіи, феномен действительности. Нельзя же представлять себе явленіе в качестве листа, маски, за которой скрывается нечто реальное и которую можно с него сорвать, - оно, скорее, подобно лику, который скрывает, в то же время открывая. В таком сокровенном откровеніи и заключается специфика бытийствующего, присутствующего в самом явленіи, - и все же «не полностью» присутствующего, а еще и сущего, стоящего за спиной, сокрытого, для-себя- и самого-по-себе-сущего. Действительное как действительное никак не способно иным образом входить в отношеніе к субъекту, разве что оно будет выступать как брошенное навстречу субъекту, как объект, то есть, как явленіе (Ег-

 

283

 

scheinung), манифестація чего-то: как опосредованная непосредственность. Иначе утратится характер действительного, объективность, что и происходит в случае животного. Оно не способно посредством своей центрированности ухватить явленіе как явленіе. Оно воспринимает образы, лишенные характера объективности.

 

Одновременно эксцентричностью обусловлено и свойственное человеку заблужденіе относительно непосредственности своего знанія и прямого характера своего контакта с реальностью, которые открываются ему в абсолютной очевидности. Ибо так же как одна лишь эксцентричность делает для него вообще возможным контакт с реальным объектом, она открывает ему и путь к рефлексіи. Таким образом он становится для себя исполнителем актов воспріятія и актов знанія, или, иными словами, осознающим свое сознаніе. Так открывает он — нет, не психическое, представляющее для себя реальность его жизни, - а непрямой, опосредованный характер своего непосредственного отношенія к объектам. Он открывает свою имманентность. Он понимает, что обладает фактически только содержаніями своего сознанія и, где бы он ни был и что бы он ни делал, между ним и вещами как нечто промежуточное вклинивается его знаніе о вещах.

 

Если же, однако, то знаніе, с помощью которого человек устанавливает контакт с полем, глаза, которыми он смотрит, являются посредниками, то обладающий знаніем, представляя собой субъективный полюс отношенія, не может уже осуществлять прямой реальный контакт. Он вынужден тогда оставить свое доверіе к сознанию, каким оно существует и само для себя, и для него. Он усомнится в очевидности действія, в интенціональ-ности, в ценности мненія, выражаемого в актах сознанія. Конечно, субъект мнит, будто он постигает реальность и имеет дело с ней самой. Но это верно только для самого субъекта: фактически он вращается в содержаніях сознанія, представленіях и ощущеніях. Глаз поневоле утрачивает представленіе о себе, когда смотрит. Знаніе же по сути есть луч, покидающий исходную точку, есть выход и выступленіе из своих пределов, экстаз. Потому оно необходимо подвержено видимости непосредственного, в несостоятельности которой убеждает нас рефлексія.

 

Очевидность интендированного сознанія противостоит очевидности рефлектирующего. Имманентная теорія выступает против трансцендентной. Идеализм сознанія борется против реализма. Определяющий интерес реализуется в зависимости от того, какая точка зренія будет господствующей. Теоріи измышляются для того, чтобы сделать понятными для идеалиста и пропагандиста имманентности установки естественного опыта, воззренія повседневной жизни с ее «belief»*, с ее δόξα* *, или же, наоборот, объяснить реалисту возможность сомненія в отстаиваемом им убежденіи, обоснованность аргументов имманентизма. Или, как в примере с Кантом, речь идет об оправданіи притязаний вышколенного наукой опыта и объективности, а доказательство реальности внешнего мира основывается на (исследуемой психологіей) реальности мира внутреннего. Некоторые прибегают к опосредованию и с помощью аргументов, взятых из так называемого критического реализма (соответственно, идеализма), приводят доказательства того, что и реалисты, и идеалисты од-

 

* Убежденіе (англ.). ** Мненіе (лат.).

 

284

 

посторонне смотрят на действительное положеніе вещей, и что истинная реальность, или реальность вообще, может быть достигнута только непрямым путем, а именно — или на основаніи умозаключений или же эмоціональных актов (влечений, или волевых актов, или чувств).

 

Несомненно, что человек попадает в эту сложную ситуацию вследствіе своей эксцентричности. Проблематика теоріи познанія не является надуманной. Предположеніе, что «по природе» проблем познанія не существует, что человек сам создал для себя эти трудности, что он просто плохо понял себя, является ложным. Но столь же достоверно ясно — и это показало наше исследованіе, — что ложной является как идеалистическая интерпретація имманентности, которая обусловливает непрямое отношеніе субъекта к действительности посредующим звеном, промежуточным слоем, так и отверженіе или своеобразное истолкованіе имманентизма у реалистов (последнее равным образом опирается на представленіе об автономіи посредствующего промежутка). К чему приводит концепція идеализма —это показала вторая глава нашей книги. Сила нового обоснованія реальности основывается на том, что оно понимает ситуацию имманентности, в которой находится субъект, в качестве непреложного условія для его контакта с действительностью. Именно потому, что субъект помещается внутри самого себя и располагается в пределах своего сознанія, то есть вдвойне обособляется от ощущающих поверхностей своей плоти, он соблюдает по отношению к реальности как реальности, открывающейся ему, требуемую, соответствующую бытию дистанцию, пространство действія, в котором только и может проявляться действительность. Именно потому, что он находится в непрямом отношеніи к сущему-самому-по-себе, его знаніе о сущем-самом-по-себе является непосредственным и прямым. Очевидность в актах сознанія не обманывает, она оправдана и необходима. Столь же несомненной и необходимой является и очевидность, свойственная рефлексіи над актами сознанія. Различеніе двух установок — непосредственного и опосредованного — дано эксцентрической позиціональностью человека. Но он не может добавлять к этому еще и расщепленіе самих этих установок. Обе вместе они не могут быть правы, так что философ оказывается здесь перед неразрешимой антиноміей. Однако столь же мало может быть права и только одна из них, чтобы играть роль единственного масштаба для другой.

 

Тем самым становится очевидной ложность как монадологического заключенія, объявляющего всякое сознаніе самосознаніем, так и наивно-реалистического, видящего во всяком сознаніи прямое соприкосновеніе с действительностью. Первое опредмечивает посредствующее звено знанія, превращая его в черный ящик сознанія, из которого нет выхода. Второе настаивает на исключительно интенціональном характере акта познанія — в этом примере феноменологія (не как метод, но как ученіе) вступает в полемику с теоретико-познавательной проблематикой.

 

Отсюда с равной необходимостью выводится тщетность попыток опосредовать переход от res in mente* к res extra* * интеллектуальными или эмоціональными процессами. Человек не умозаключает от содержаний своего сознанія к некоторой открывающейся в них реальности. Но чтобы удостове-

 

* Мысленные предметы (лат.). ** Внешніе предметы (лат.).

 

285

 

риться в реальности, он также не нуждается и в свидетельствах, к примеру, заторможенных волевых импульсов (Дильтей и Мен де Биран) или чувств, инстинктов или интуиціи. В свойственной ему жизненной форме, в равной мере предшествующей любому созерцательному (наблюдающему, чувствующему, зрящему, интеллектуальному) и деятельному (стремящемуся, побудительному и волевому) образу действий, обладает человек ручательством в объективности его сознанія, в присутствіи и в достижимости реальности. Поскольку он находится в своем сознаніи и непосредственно обладает только образами действительного бытія природы, души и духа, он постигает действительный мир в этих образах и посредством них в свойственной ему непосредственной форме. Насколько истинно то, что существующее само для себя сущее, в той мере, в какой оно есть, является опосредованной непосредственностью, то есть способной выступать в явленіи действительностью, настолько же истинно и то, что оно, чтобы суметь открыться субъекту в качестве действительности, предполагает существованіе находящегося в самом себе, как бы заключенного в себе субъекта. Имманентность собственного сознанія, полагающая между вещью и субъектом вдвое большую, чем у животного, дистанцию, оказывается единственной гарантіей контакта между вещью и субъектом. Только непрямая связь порождает прямую, только разъединеніе приводит к соприкосновению85.

 

Это открытіе в его кажущейся парадоксальности идет вразрез с привычными представленіями, имеющими дело с избитыми воззреніями идеализма, реализма и их смешанных форм. Особенно отчетливо это обнаруживается, когда идет речь о следствіях, вытекающих из теоріи опосредованной непосредственности сознанія, о проблеме субъективности или объективности чувственных качеств. В этой сфере уже немало сделано нашим эстезіологическим исследованіем «Единство чувств». Многое, что по понятным причинам выпадает из его контекста, кажется вырванным из внутренней связи и рассматриваемым само по себе, - здесь прежде всего можно вспомнить рассужденія о модальности чувств как модальности отношений духа к телесной плоти и о возможности воспріятія86, — только и получает свой полный смысл в результате доказательства непрямой прямоты сознанія. - Но не отклоняется ли наш ход мысли от своей первоначальной цели - пониманія сущностной связи между эксцентрической позиціонной формой и возможностью выраженія как модусом человеческой жизни — в совсем иную сторону? Что может быть общего у состоянія имманентности человека, его заключенности в себе самом, с экспрессивностью? Ответ достаточно поразителен: и имманентность и экспрессивность покоятся на одном и том же фундаменте двойной дистанци-рованности личностного центра от плоти.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина