Рикёр П - История и истина - страница 57

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

Разумеется, до тех пор, пока мы рассматриваем сознаніе как ящик, стенки которого герметически изолируют от внешнего мира все наше бытіе и жизнь, знаніе и воленіе, познаніе и действіе, мы эту связь обнаружить не сможем. Ведь в этом случае исходящіе от субъекта жизненные побужденія, и прежде всего моторные реакціи, происходящіе из чувств, влечений, воли, станут развертываться в том же внутреннем пространстве, что и представленія, которые мы получаем от них посредством своего сознанія. Они не будут тогда движеніями, обладающими подлинно выразительными свойствами; они будут только каким-то образом выглядеть и обладать соответствующим этому «смыслом». Столь же мало доступна сущностная связь имманентности

 

286

 

и выразительности и для представленія, полагающего сознаніе в качестве стеклянного сосуда, прозрачного лишь для чувственного или духовного зренія, или в качестве ящика в голове, пестрое содержимое которого составляет материал нашего знанія, в то время наша эмоціональная жизнь разыгрывается за его пределами. Именно такой взгляд как раз и разрывает связь между имманентностью и экспрессивностью. Он представляет жизненную ситуацию человека таким образом, что все центростремительное в ней, на чем покоится человеческое знаніе, созерцаніе и познаніе, богатство умозрительной жизни, складывается из содержаний сознанія, в то время как все центробежное -порыв, влеченіе, стремленіе, воля, — находящее себе выход в толчке и хватке, входит в контакт с самой действительностью. Получается, что содержаніе умозренія возрастает в своей реальности только на обходном пути через эмоціи, заинтересованность, деяніе, — так сказать, по примату практического начала, равноудаленного как от примата, утвержденного Кантом, так и от пріоритетов прагматизма. Описанное воззреніе между тем проходит мимо непрямого, преломленного характера всего центробежного, а тем самым упускает из виду специфическую выразительную структуру жизненных проявлений человека.

 

Адекватность внешнего выраженія как жизненного движенія, действительно выводящего внутреннее вовне, и его существенная неадекватность и преломленность в качестве процесса преобразованія и приданія формы самой по себе нераскрываемой жизненной глубине — этот кажущийся парадокс может быть столь же хорошо раскрыт на основе закона опосредованной непосредственности и признан обязательным для человеческого бытія, как и кажущаяся парадоксальность сознанія реальности, основанного на имманентности. Любое жизненное движеніе, в котором участвует духовный центр актов или личность, должно обладать выразительными свойствами. Это означает, что оно только в той мере является для себя, в аспекте субъекта, непосредственным, прямым отношеніем к своему объекту и находит свое адекватное осуществленіе, в какой интенція влеченія, порыва, страстного желанія, волевого акта, намеренія, мысли и надежды не вступает в прямое отношеніе с тем, что фактически из нее вытекает и что дает в конце концов удовлетворительный результат. Фактическая неадекватность интенціи и ее действительного осуществленія, покоящаяся на основаніи полной разнородности духа, души и телесной природы, только потому и не становится роковой для интенціи, только потому не обрекает ее на вечную тщету и не превращает в чисто субъективную иллюзию ее веру в осуществимость, что отношеніе между субъектом и объектом в качестве косвенно-прямого признает, легитимизирует, требует такого разрыва.

 

Обычно эту проблему, укорененную в существенной разности духа, души и тела, упускают из виду и просто примиряются с той мыслью, что человек должен реализовать свои мысли и желанія, влеченія и планы в среде, независимой от его воли. «Легко соседствуют друг с другом мысли, но тяжко сталкиваются в пространстве вещи». Однако предположеніе о прямом и неуклонном отношеніи между центром личности и средой в любом случае делает невозможными объективацию и реализацию стремлений, движущих личностью и исходящих из нее, - неважно, будем ли мы рассматривать среду как самостоятельную действительность или же просто как подвластную личности материю.

 

287

 

В первом случае личностный субъект должен был бы вступить с матеріей в компромисс с целью утвержденія и реализаціи своих устремлений - при тщетности последних. Лучи его интенций попадали бы непосредственно в реальную среду и претерпевали бы в ней отклоненіе (скорее всего, даже предвидимое субъектом). Это отклоненіе означало бы, что интенція искажена и что ее первоначальная цель не достигнута. Реализуя ее, человек приходил бы по сути к результатам, которых он не хотел. Если же человеку тысячу раз говорят и он сам должен повторять себе, понимая это как внутреннюю необходимость, что интенція осуществленія и объективное осуществленіе расходятся между собой, то никакая внешняя сила и никакое внутреннее убежденіе не заставят его еще говорить об осуществленной интенціи. И все его начинанія будут тщетны. А если он обнаружит чувство удовлетворенія и убежденность в осуществленіи, это будет свидетельствовать о том, что он стал жертвой иллюзіи. — Трагический взгляд на мир и доктрина пессимизма, конечно, заинтересованы в том, чтобы дело обстояло именно так. Они легко смиряются с невольным разочарованіем в порядке вещей, отрешенно указывая на тяжко сталкивающіеся в пространстве вещи. И в этом случае телесное существованіе человека должно нести ответственность за хрупкость человеческих проектов, компромиссный характер реальной культуры. Излишне напоминать здесь о том, какіе важнейшіе последствія имел в духовной исторіи этот дуализм, впервые получивший свою репрезентативную форму у Платона87.

 

Во втором случае личностный субъект не нуждается в компромиссах с матеріей: она не обладает каким-либо своеволіем реальности, о которую могли бы разбиться человеческіе устремленія. Среда, в которой человек творит, не принуждает луч интенціи к отклонению. Личность может делать все, что ей заблагорассудится. Но если бы дело обстояло таким образом, то и здесь также нельзя было бы говорить о подлинном осуществленіи. Речь бы шла только о некоторой разновидности перемещенія, транспонированія из внутреннего вовне. Счастье осуществленія и горечь негативного были бы у объективаціи отняты. Отрешенность творчества превратилась бы в безпредметную печаль. Все человеческіе устремленія фактически приводили бы к тому, на что они направлены. Их путь проходил бы от осуществленія к осуществлению. — Всякая версія мировоззренческого оптимизма заинтересована именно в этом. На этом же основана и склонность к выбору себе в союзники идеализма, который вручает субъекту власть над природой и превращает ее в копию и отраженіе субъекта, сотворенные им самим, растворяет ее в ощущеніях, делает ее податливым субстратом его творческих капризов. И тогда понятно, что на этом основаніи безостановочность человеческих начинаний, явленных в образе мировой исторіи, может быть понята только в идее развитія и прогресса, подобно тому, как на подобном же оонованіи находит свое оправданіе также и всевластіе (Panarchie) идеи прогресса.

 

Подлинное осуществленіе намеренія, непосредственное отношеніе субъекта к предмету его устремлений, адекватная реализація возможны только в качестве опосредованного отношенія между личностным субъектом и его целевым объектом. Осуществленіе должно исходить оттуда, а не отсюда. К сущности осуществленія принадлежит также и возможность неудачи. Только там, где реальность складывается сама по себе, там и осуществляется намереніе, увенчивается успехом стремленіе. Компромиссы, заключае-

 

288

 

мые субъектом с действительностью, чтобы обезпечить реализацию своих желаний и предотвратить преломленіе луча интенціи в своевольной среде души и тела, не являются, таким образом, ни предпосылкой и ни средством, но сами уже оказываются компромиссом подлинного осуществленія. Ибо действительность, с которой субъект заключил союз еще до того, как он обратился к ней в своих устремленіях, уже вовсе не представляет собой первоначальную действительность саму по себе. Это уже подчиненная субъекту, послушная его заключеніям, опыту и расчетам, действительность. Она уже стала зеркальным отраженіем его возможных достижений, средой, раскрывшей свою преломляющую, отражающую природу. Все что мы, как инженеры и художники, ученые и воспитатели, политики и врачи, коммерсанты и юристы, называем компромиссами с реальностью, есть вынужденное следствіе того изначального компромисса в мире, которым являемся мы сами и который нас окружает, компромисса между личностным центром и действительностью самой по себе, на котором основана возможность подлинного осуществленія.

 

Первоначальная встреча человека с миром, не обговоренная заранее, реализація устремленія в удачном пріеме, единство предвосхищенія и приспособленія, — это только и может называться подлинным осуществленіем. Именно потому она и является для субъекта непосредственной и адекватной и сама по себе представляет мост между существенно различными зонами духа и реальности, поскольку реальность требует сохраненія той дистанціи, которую удерживает личностный субъектный центр исключительно благодаря своей эксцентрической позиціи, своей двойной обособленности от собственной плоти. Тогда для сознанія и открывается эта его опосредованная непосредственность в структуре познаваемого им предмета. Предмет сам есть опосредованная непосредственность как явленіе реальности, как укорененная в ядре связность прямо переживаемого многообразія. В самом себе он отвечает структуре сознанія о нем. Но нельзя ли этот закон соответствія перенести также и на сферу устремлений субъекта? И не будет ли объективно также и подлинное осуществленіе интенціи опосредованной непосредственностью, именно, в качестве осуществленія стремленія, приведшего к нему, а не только в качестве реальности наряду со всем другим реальным? Подобно тому, как названное соответствіе является для сознанія единственным средством находиться для себя в непосредственном отношеніи к предмету, с полной очевидностью прямо иметь в нем дело с самой действительностью и тем не менее не впадать в заблужденіе, не видеть в этих своих переживаніях одни только явленія — ведь сам реальный предмет открывает в себе свой характер посредника, — так же и для реализаціи устремлений субъекта остается только этот путь.

 

Если результат всякий раз иной разновидности устремлений обнаруживает качество опосредованной непосредственности, то он некоторым образом представляется как «что», как содержаніе, принявшее определенную форму. Это качество открывается в возможности отличать «что» от «как» в исполненной интенціи. Только благодаря этому удается субъекту достигать по возможности цели своего стремленія в творческом акте первичного соприкосновенія с действительностью вопреки отклонению и преломлению его интенціи в действительной среде. И хотя цель устремлений никогда не совпадает с конечным пунктом их реализаціи, а человек в определенном смысле никогда не приходит туда, куда хочет, - делает ли он какой-либо жест,

 

289

 

строит ли дом или пишет книгу, — описанное отклоненіе еще не делает в силу этого его устремленіе иллюзорным и не зачеркивает его осуществленія. Отстояніе цели намеренія от конечной точки его реализаціи именно и представляет собой это «как» или форму, вид и способ реализаціи.

 

Всякое жизненное побужденіе личности, постижимое в действіи, словесном выраженіи или мимическом жесте, обладает поэтому свойством выразительности, как-то выявляет «что» какого-либо устремленія, то есть приводит его к выражению, хочет того личность или нет. Оно необходимым образом есть осуществленіе, объективація духа. И дело обстоит не так, что содержаніе находится здесь, а форма — там, как это привык представлять себе прагматик, выбирающий определенные методы для достиженія цели. Предвосхищеніе формы, принятіе ее в расчет возможно только там, где человек уже обладает сведеніями о действительности, а его стремленіям гарантировано осуществленіе. Наоборот, та форма, о которой идет у нас речь, определенная как отстояніе цели интенціи от конечной точки реализаціи, именно потому и не может быть предвосхищенной, оторванной от содержанія и приложенной к нему: она получается в процессе реализаціи. Эта форма встречается с содержаніем, в то время как последнее представляет собой всего лишь удерживаемую в процессе реализаціи цель устремленія. И поскольку, несмотря на незнаемое ранее и по сути само себе не данное преломленіе луча интенціи в среде душевной и телесной действительности, между интенціей и ее осуществленіем все же существует таким образом непрерывность, субъект имеет право говорить об удачной реализаціи своего устремленія.

 

Именно поэтому он имеет право и обязанность заново повторить ее. Ведь удачный результат (не по причине ущербности земного существованія и хрупкости материала, но по внутренним основаніям) обнаруживается там, где его не должно быть, и оказывается тем, чем он быть не должен. По своему содержанию он представляет собой адекватную реализацию, но где же само это содержаніе? Оно не может отделяться от формы, оно сплавлено с ней воедино, и никто не может сказать, где начинается содержаніе и заканчивается форма, пока это содержаніе, включаясь в само устремленіе, достигает осуществленія и удерживает его. Лишь в случае удавшегося дела, реализованного жеста и речи замечаем мы разницу. Реализуясь, оно также уже распадается на «что» и «как». Разлад между достигнутым и желаемым становится событіем. Одухотворенность стремленія уже испарилась из окостеневшего результата, от него осталась одна оболочка. То, что ранее было незримым пространством нашего стремленія, отчуждаясь, становится предметом наблюденія. Но поскольку стремленіе не угасло и требует реализаціи, ставшее как обретшее форму его не удовлетворяет. Человек должен вновь приниматься за дело.

 

Следовательно, благодаря своей экспрессивности он является таким существом, которое даже при непрерывно сохраняющейся интенціи ищет всякий раз иного воплощенія и тем самым составляет историю. Только экспрессивность составляет внутреннее основаніе для исторического характера его существованія. Это основаніе не сводится к тому, что человек должен творить, и существует только, пока творит. Ибо из одного только деланія, из вечного безпокойства еще не рождается различіе в ходе событий. И если даже по закону естественной искусственности на человека по его сути возлагается задача твор-

 

290

 

чества, то и в том случае, когда намереніе и осуществленіе находятся в прямом или непрямом отношеніи между собой, ход событий может принять чисто внешний характер, не имеющий с историчностью ничего общего. Или событія могут уподобиться вытянутой цепи адекватных осуществлений, в которой каждое следующее звено превосходит предыдущее, или же они превратятся в вечное топтаніе на одном месте по вечно изменчивому сценарию одной и той же иллюзіи, и неутомимая деятельность человека из поколенія в поколеніе будет значить столько же, сколько бег белки в колесе.

 

Обе описанные возможности исключаются благодаря основанной на эксцентричности человека опосредованной непосредственности его существованія. Процесс, в котором сущностно реализуется его жизнь, представляет собой континуум дискретно осаждающихся, кристаллизующихся событий. В нем что-то сбывается (geschieht), и так он становится исторіей (Geschichte). В определенном смысле он удерживается посредине между двумя возможностями: одного процесса, смысл которого — в продвиженіи к следующему этапу, и другого, кругового процесса, тождественного абсолютной неподвижности. Таким образом, представленіе о том, что смысл исторіи заключается в парящей над ней цели, к которой она стремится, столь же неверно, сколь и ему противоположное, утверждающее, что исторія есть великое nunc stans*. В экспрессивности заложен действительный движущий механизм специфически исторической динамики человеческой жизни. Благодаря своим деяніям и трудам, долженствующим придать ему недостающее в нем от природы равновесіе, и действительно придающих его, человек в то же время вновь оказывается исторгнутым из себя, чтобы снова попытаться найти это равновесіе, — удачно, но все равно тщетно. Закон опосредованной непосредственности вечно выталкивает его из состоянія покоя, в которое он опять желает вернуться. Из этого фундаментального движенія рождается исторія. Ее смысл заключается в обретеніи утраченного новыми средствами, восстановленіе равновесія посредством базисных изменений, сохраненіе прошлого посредством обращенія вперед. —

 

Среди чаще всего выделяемых существенных признаков человека на первом месте стоит язык, и как показывает исследованіе, по праву. Только понятіе «язык» оказывается слишком узким для обозначенія того, что образует ядро этих существенных признаков: для экспрессивности. И все-таки язык, хотя он выступает на первый план в реальной жизни человека, требует для себя особого места в слое выразительности. Ибо он дает то, на чем повсюду основана выразительность: соответствіе между структурой имманентности и структурой действительности - обе сферы представляют опосредованную непосредственность и между ними обеими господствуют отношенія опосредованной непосредственности — explicite. Язык превращает связи выраженія, которые соединяют человека с миром, в предмет выраженія. Язык возможен не только на основаніи ситуаціи имманентности, двойной дистанпированно-сти личностного центра от плоти — в силу эксцентричности данного центра он выражает эту ситуацию также и по отношению к действительности. Эксцентрический центр личности, исполняющая середина так называемых «духовных» актов, именно благодаря своей эксцентричности способен выразить действительность, которая «соответствует» эксцентрической позиціи человека.

 

5 Настоящее, остановившееся (лат.).

 

291

 

Так поразительным образом сходятся воедино сущностные отношенія, связывающіе эксцентричность, имманентность, экспрессивность, контакт языка и его элементов, значений, с действительностью. Язык как возведенное в квадрат выраженіе представляет собой поэтому истинное экзистенциальное доказательство находящейся в середине своей собственной жизненной формы и таким образом выходящей за ее пределы внепространственной, вневременной позиціи человека. Значеніе высказыванія благодаря своей удивительной природе позволяет выступить фундаментальной структуре опосредованной непосредственности в ее собственной стихіи и в чистоте от всего материального88 . Одновременно в языке подтверждается закон экспрессивности, которому подчиняется всякое жизненное побужденіе личности, требующее исполненія: существует не язык, но языки. Единство интенціи удерживается только в расщепленіи на различные наречія. И можно взять на себя смелость утверждать, что не только эмпирическіе основанія обрекают на неудачу всякий поиск некоего праязыка, - само стремленіе к этому свидетельствует об незнаніи закона сращенія и объективированія духа, которое только тогда реализует интенцию, выходящую за пределы любой ограничивающей формы, когда посредством процесса объективаціи ему достается (и при том сама по себе не необходимая) форма.

 

Реализація и осуществленіе означают преломленіе луча интенціи в чуждой ей среде. То, что он при этом не рассеивается полностью, вопреки неожиданности и непредсказуемости его отклоненія, говорит об укорененности интенціи в действительности. Один язык - он ничего не смог бы сказать. Возможность преломленія интенций как условіе их осуществимости, свойственная им пластичность, служащая одновременно основаніем для их дифференцированія на различные языки и разветвленія на индивидуальные типы, оказывается гарантіей их жизненности и вероятного их соответствія действительности.

 

Поскольку человек среди людей вечно устремлен к одному и тому же, он вечно становится для себя иным. И поскольку в нем как в субъекте рождается из этого жажда вечно нового и иного, жажда ниспроверженія, приключений и новых берегов, ему кажется, что для ее утоленія ему постоянно необходимы невиданные еще средства. Правда, с нами, людьми, редко случается, что мы ищем ослицу и находим царство. Обычно мы находим то, что ищем. Но наша находка претерпевает превращеніе и подчас царство также становится ослицей. Закономерно, что люди в конечном счете не ведают, что творят, открывая это для себя лишь благодаря исторіи.

5. Основные антропологическіе законы

III. Закон утопического местоположенія. Ничтожествованіе и трансценденція

 

Δός μοι πού στώ* . Под знаком этих слов проходит все человеческое существованіе. Эксцентрическая форма существованія толкает человека к куль-туротворчеству, пробуждает потребности, которые могут быть удовлетворены

 

* Дай мне, где встать (и я переверну Землю) — слова, приписываемые Архимеду (греч.).

 

292

 

только посредством системы искусственных объектов, и одновременно тем самым налагает на них печать бренности. Люди во всякіе времена достигают того, чего хотят. В то же время, как только они этого достигают, незримый человек в них уже переступает через них. Его конститутивная неукорененность удостоверяется реальностью мировой исторіи.

 

Но человек открывает эту неукорененность и в самом себе. Она дает ему сознаніе собственного ничтожествованія (Nichtigkeit) и в дополненіе к этому — ничтожествованія мира. Перед лицом этого Ничто она пробуждает в нем сознаніе своей однократности и единственности, а в добавленіе к этому - и индивидуальности этого мира. Так пробуждается в нем сознаніе абсолютной случайности его существованія и вместе с тем и идея основы мира, идея покоящегося в себе необходимого бытія, абсолюта или Бога. Правда, это сознаніе лишено непоколебимой достоверности. Подобно тому, как эксцентричность не допускает однозначной фиксаціи собственного положенія (то есть, она требует его, но при этом всякий раз и упраздняет -постоянное аннулирует собственное полаганіе), так и человеку не дано знать, «где» находится он сам и соответствующая его эксцентричности действительность. Если же так или иначе он хочет решенія, ему остается только прыжок в веру. В ходе исторіи в пространствах различных культур понятія и чувство индивидуальности и ничтожествованія, случайности и божественной основы собственной жизни и мира несомненно изменялись в своих образах и своей значимости для жизни. Но в них сохранялось апріорное, заложенное вместе с самой жизненной формой человека ядро, — ядро всякой религіозности.

 

Можно спорить о том, имеет ли религія своей существенной предпосылкой потребность в искупленіи или же она только de facto выполняет в верующем функцию искупленія. Представленія о Божественном сменяются представленіями о святом и человеческом. Одно только характерно для любой формы религіозности: она придает всему окончательность. То, что не могут дать человеку ни природа, ни дух, то предельное, которое звучит как «Это так!» — она хочет ему дать. Предельная связь и включенность, место его жизни и смерти, укрытость, примиреніе с судьбой, истолкованіе действительности, родина — все это дарит только религія. Между нею и культурой, несмотря на историческіе примиренія и редко когда искренне звучащіе клятвы в верности, столь популярные в наше время, существует абсолютная вражда. Кто тоскует по дому, родине, укрытости, должен принести себя в жертву вере. Тот же, кто держится духа, обратно не возвращается.

 

Для занимающего позицию эксцентричности она означает неразрешимое внутреннее противоречіе. Действительно, благодаря ей он включен во внешний мир и в мир ближних и внутренне постигает самого себя как действительность. Но этот контакт с бытіем куплен дорогой ценой: в своей эксцентричности человек находится там, где он находится, и одновременно не там, где он находится. То «здесь», в котором он живет и к которому отнесена в тотальной конвергенціи вся окружающая его среда, то абсолютное, нерелятивируемое» «здесь»-«теперь» его положенія, принимается и одновременно не принимается им. Он поставлен в своей жизни, он находится «за ней», «над ней» и образует вследствіе этого выступающую за границы своей периферіи середину окружающей его среды. Но эксцентрическая середина, даже обретя реальность, остается безсмыслицей. Если, таким

 

293

 

образом, существованіе человека скрывает в себе с человеческой точки зренія реализованную безсмыслицу, прозрачный парадокс, понятную невнятность, он нуждается в опоре, которая помогла бы ему выйти из этой ситуаціи его действительности. Будучи привязанной в своем существованіи к точке опоры, находящейся за пределами действительной сферы, действительность — внешний мир, внутренний мир и мир ближних, — сущно-стно корреллирующая с человеческим существованіем, поневоле сама оказывается лишенной опоры и, определяясь своим отношеніем к этой трансцендентной действительности, опорной или скрепляющей точке, смыкается в Единый Мир, во Вселенную. Так действительность как совокупное единство претерпевает свое объективированіе, а тем самым - и свое обособленіе от «нечто», то есть, выявляет свою непричастность к этому миру. Став «нечто», она оказывается определенной как «эта» действительность и вычленяется относительно сферы не «этого», а несколько иного бытія. Она выступает как Один индивидуальный мир, поскольку открывает горизонт возможностей быть также и иной.

 

В этом таким, а не иным образом, действительном мире и индивидуум становится индивидуальностью. Человек оказывается для себя уже не просто отлитой в единую форму нераздельной сущностью, но незаместимой, незаменимой жизнью в «здесь»-и-«теперь». Необратимость вектора его экзистенціи обретает позитивный смысл. Можно объяснить это высокой ценностью отпущенного нам срока жизни, ограниченного смертью. Но смерть, перед лицом которой живет человек, не позволяет ему видеть единственность именно его собственной жизни. Подобно тому, как мир обособляется в качестве индивидуальности на горизонте возможностей быть иным, так и для человека его собственное существованіе в качестве индивидуального обособляется только на горизонте возможностей стать другим. Эти возможности даны человеку в его жизненной форме. Человек сам является для себя основой человеческого как такового, на котором он выступает в качестве «этого и никакого другого». Как чистое «Я» или «Мы» находится единичный индивидуум в мире ближних. Последний не только обнимает единичного человека как окружающая его среда, не только наполняет его как внутренний мир, — он пронизывает человека насквозь, человек сам есть этот мир. Единичный человек представляет собой человечество, то есть как единичный он абсолютно заместим и заменим. Любой иной мог бы находиться на его месте, поскольку в неуместности своей эксцентрической позиціи он смыкается с ним в изначальном сообществе, характеризующемся как «Мы».

 

Формированіе и выраженіе солидарных чувств и образа действий, предшествующая конкретному сообществу замещаемостъ и заменяемость всякого единичного всяким'другим в форме «Мы», образуют тот фон, на котором единичный выступает как индивидуальность. Ведь в сущности он есть то же, что и другой, он находится там же, где и другой, а другой занимает его место. Поэтому в действительности внешнего и внутреннего мира другой может занимать ту же позицию, что и любой человек в своем абсолютном «здесь», другими словами, — «он мог бы стать таким же, как и другой». Свойственная единичному человеку его действительная заменимость и заместимость является свидетельством и удостовереніем случайности его бытія, или его индивидуальности.

 

294

 

Она служит основаніем для его гордости и его стыдливости. Даже фактическая незаместимость его собственной жизненной субстанціи, которая отличает его от всех других, не уравновешивает его заместимости в реальности «Мы», его заместимости любым другим, встретившимся ему. Поэтому при всей ценности своей жизни человек должен испытывать стыд. Ничто-жествованіе его экзистенціи, ее сплошная проницаемость и знаніе того, что в сущности мы одинаковы, поскольку являемся каждый для себя индивидуумами и таким образом отличны друг от друга, составляют основаніе стыдливости (и только после этого — объект метафизического стыда и источник смиренія). Конечно, она составляет его косвенным способом и опосредует через внутреннюю действительность душевного бытія. Из этой основы и вырастает та двойственность, которая разрывает человека на части, - порыв к откровению и к признанию своей значимости и тяготеніе к скрытности. Эта двойственность является одним из ведущих мотивов социальной организаціи. Ибо от природы, в своем существе человек не может ясно определить характер отношений к своему ближнему. Он должен сам создавать эти ясные отношенія. Без произвольного установленія порядка, без насилія над жизнью его жизнь невозможна. В этом находит свое предельное основаніе тезис о «границах сообщества», который, правда, в наше время встречает связанное с чувством рессентимента непониманіе у многих соціологов и социальных политиков89.

 

Конечно, общественные качества человека как таковые (в более широком, чем у Тенниса, смысле) находят свое оправданіе и свою необходимость не только в этом. Искусственность и непрямой характер человеческого существованія оказывают здесь решающее вліяніе. И если бы даже человек мог бы посчитать пріемлемой для себя чисто общинную форму жизни (опять же, в более широком, чем у Тенниса, смысле), он был бы неспособен ее осуществить. Однако социальная реализація не должна идти по этому пути, поскольку соблюденіе прав другого ради сохраненія общности его происхожденія с сопредельным миром предписывает дистанцированіе и сокровенность. Эта общность происхожденія как раз и очерчивает границы общества. Отсюда у человека появляется и неотчуждаемое право на революцию - в том случае, когда общественные формы сами упраздняют свой собственный смысл, и революція совершается, когда берет верх утопическая мысль о возможности окончательного уничтоженія всего общественного. И тем не менее она служит только средством обновленія общества. — Это не теорія реставраціи и не апологія трусливого мещанства, но лишь признаніе сущностного закона, которому человек подчиняется при любых социальных веяніях; формулировка сущностного закона социальной реализаціи, которая полностью воздерживается от ценностных суждений о каких-либо определенных идейных образованіях социального или политического порядка.

 

Сознаніе индивидуальности собственного бытія и мира и сознаніе случайного характера этой совокупной реальности необходимым образом сопровождают друг друга и требуют одно другого. Шаткость собственного существованія, которая препятствует человеку искать опору в мире и одновременно открывается ему как мысль об обусловленности мира, приводит его к представлению о ничтожестве действительности и к идее основы мира. Эксцентрическая позиціонная форма и Бог как абсолютное, необходимое, ле-

 

295

 

жащее в основаніи мира бытіе находятся в сущностной коррелляціи друг с другом. И решающим является не образ Бога, который составляет человек, а также не образ самого себя, составленный человеком. Антропоморфизму сущностной определенности Абсолюта соответствует, по выражению Шелера, теоморфизм сущностной определенности человека, - в той мере, в какой человек придерживается идеи Абсолюта, пусть даже только как основы мира. Отказаться же от этой идеи означает то же, что отказаться от идеи Одного мира. Атеистом легче слыть, чем быть. Даже Лейбниц оказался не в силах с полной последовательностью реализовать идею плюрализма и избежать понятія центральной монады.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина