Рикёр П - История и истина - страница 7

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 

 

96

 

вить историческую дистанцию между ними и углубить ее. В конечном счете данная рефлексія старается оправдать все апоріи, с которыми имеет дело историк и о которых предупреждал Марк Блок в своей речи в защиту исторіи и ремесла историка. Эти трудности касаются не методологических просчетов; речь идет о солидно обоснованных двойственностях.

 

В заключеніе подведем некоторые итоги. Коль скоро исторія есть то, что происходит независимо от разъяснений, достигнутых с помощью дискурса, то следует сказать, что универсальной исторіи не существует. Если бы она существовала, она была бы системой и не была бы больше исторіей. Вот почему мысль об универсальной исторіи может быть только задачей, идеей разума. Эта задача не дает возможности историку, изучающему цивилизаціи, полагать, что в них существуют острова, не сообщающіеся друг с другом; даже если их всего два, я думаю о них вместе, как о находящихся в одном и том же космосе; поэтому всегда будет актуальной задача отысканія взаимоотношений между всеми отдельно существующими целостностями.

 

Следует также отметить, что если универсальной исторіи не существует, то тем более не существует абсолютных свое-образностей; они могли бы существовать в абсолютно индивидуальных твореніях. Исторія состоит из сил, тенденций, течений, анонимных и коллективных явлений; только в редких совершенных твореніях своеобразіе если не достигается, то, по крайней мере, намечается. Существует так мало личностей, подлинных личностей. Личность — это предел существованія; историческое не в состояніи достичь совершенной ясности, идет ли речь о системе или о своеобразіи. Двойственность исторіи — это также ее несовершенство, удерживающее ее всегда по эту сторону того, что могло бы завершить ее как с точки зренія смысла, так и с точки зренія своеобразного творчества. А поскольку то, что могло бы ее завершить, отменило бы ее, то, вероятно, следовало бы сказать (хотя это и будет напоминать гегелевское выраженіе): то, что упраздняет, одновременно и выявляет.

П. ПЕРСПЕКТИВЫ ТЕОЛОГИИ

Христианство и смысл исторіи

ПРОГРЕСС, ДВОЙСТВЕННОСТЬ, НАДЕЖДА

 

Было бы нескромно предлагать сегодня исчерпывающий ответ на вопрос о смысле исторіи; здесь необходима компетентность историка, соціолога и теолога. Настоящая работа имеет целью обсудить эту проблему, показывая, что существует несколько уровней прочтенія исторіи; следовательно, существует, по-видимому, несколько уровней ответа на вопрос о смысле исторіи; христианское прочтеніе таинства исторіи, может быть, призвано послужить в некотором роде основаніем для других прочтений, верных для своего уровня.

 

С самого начала мы сталкиваемся с ложной проблемой, говорящей о конфликте между христианской эсхатологіей и понятіем прогресса. Религіозная полемика довольно часто попадала в этот тупик: разумеется, нет сомнений в том, что тема спонтанного прогресса и непрерывного шествія .исторіи является итогом секуляризаціи и, в конечном счете, раціоналистической деградаціи христианской эсхатологіи; однако нет ничего более ошибочного, чем противопоставленіе «прогресс— надежда» или «прогресс—таинство». Показывая, что исторія может быть прочитана на нескольких уровнях, подтверждают тем самым, что прогресс и таинство, находясь на одном и том же уровне прочтенія исторіи, не противоречат друг другу. Тема прогресса возникает только тогда, когда решают толковать историю исключительно как кумуляцию достигнутых результатов. (Мы увидим, что этот первый уровень прочтенія касается полезных инструментов в самом широком смысле этого слова: материальных инструментов, инструментов культуры, познанія и даже инструментов сознанія и духовности.) Но на этом уровне речь не может идти о драме, поскольку, когда во вниманіе принимается лишь расширеніе анонимного инструментального мира, реальные люди выносятся за скобки.

 

98

 

(Все это, надеюсь, прояснится при более подробном рассмотреніи; сейчас же вопрос заключается в том, чтобы указать главенствующіе, узловые моменты проблемы.)

 

Однако существует и другой уровень прочтенія, когда исторія являет себя в качестве драмы со своими взлетами и паденіями, рывками вперед и кризисами; здесь мы переходим от абстрактной исторіи, где в расчет принимаются только результаты человеческой деятельности и накопленіе ее достижений, к конкретной исторіи, где существуют событія. Настоящий анализ имеет целью показать, что только при втором прочтеніи исторіи, а никак не при первом, начинает складываться христианское виденіе исторіи.

 

Главной трудностью тогда будет выявить, в каком смысле христианин призван распознать глобальный смысл исторіи, состоящей из решений и событий, короче говоря, определить место христианской надежды по отношению к этому открытому, неопределенному, двойственному предпріятию.

 

Мы уже произнесли три слова, которые станут ключевыми в нашем исследованіи: прогресс, двойственность, надежда. Они говорят о трех срезах в исторіи, о трех способах пониманія и воссозданія смысла, о трех возможных уровнях прочтеніях исторіи: абстрактный уровень прогресса, экзистенциальный уровень двойственности, таинственный уровень надежды.

ПЛАН ПРОГРЕССА

 

Мне кажется, что можно выйти за рамки проблемы прогресса, поставив предварительно такой вопрос: из чего складывается прогресс? что приносит с собой прогрессивное развитіе?

 

Если человек со всей очевидностью выделяется из природы, если он порывает с безконечно повторяющимися повадками животного, если он имеет историю, то прежде всего потому, что он трудится и трудится с помощью орудий труда. Говоря об орудіях труда и произведенных с их помощью предметах, мы касаемся знаменательного явленія: орудія труда и произведенные с их помощью предметы сохраняются и накопляются (сохраненіе орудий труда даже для палеонтолога является безспорным признаком человека). Перед нами подлинно необратимое явленіе. В то время как люди возобновляют свое существованіе, орудія труда и произведенные с их помощью предметы его продолжают. Орудіе труда оставляет

 

99

 

след, который наделяет человеческое время — время произведений — способностью длиться, превращаться во время творений.

 

Именно во времени произведений может осуществляться прогресс.

 

Однако прежде чем анализировать, в каком смысле орудіе труда служит фундаментом не только мощи человека, но и прогресса, нам необходимо осознать все значенія понятія «инструментарий».

 

Технический мир в узком смысле слова — то есть совокупность материальных орудий производства, нашедших свое продолженіе в машинах, — не составляет всего инструментального мира человека. Знаніе по-своему также является орудіем труда, то есть инструментом; все, чему человек научился, все, что он умеет: мыслить, говорить, чувствовать и делать,— все это им «пріобретено»; знанія наслаиваются одно на другое, отлагаются в осадок, как это свойственно орудіям труда и произведенным с их помощью предметам. Если говорить конкретно, то именно письменность и, что еще существеннее, книгопечатаніе дали возможность познанию оставлять следы и накопляться. Знаніе — там, в книгах, в библіотеках как нечто наличное, как часть инструментального мира (к тому же, сами машины есть взаимодействіе мира орудий и мира застывших знаков). Благодаря такому выпадению в осадок, ход познанія, как и развитіе техники, оказывается необратимым; всякая новая мысль, как это происходит в инструментальном мире, опирается на предшествующіе ей мысли и работает на благо исторіи.

 

Паскаль в «Предисловіи к трактату о пустоте» говорил: «На всем своем протяженіи, в теченіе многих веков, человечество должно рассматриваться как один и тот же человек, всегда существующий и постоянно обучающийся». Исторія техники и изобретений образует единую историю, историю в единственном числе, где сотрудничают геніи и простые представители разных народов, которые исчезают и предаются забвению. В самом деле, единство этой исторіи проявляется тем отчетливее, чем надежнее стирается личность изобретателя в тот момент, как его изобретеніе включилось в общую историю; исторія открытія и индивидуальная драма, которую переживает каждый из смертных, как бы выносится за скобки, чтобы дать ход анонимному течению человеческих возможностей и знанія; и даже если исторія техники, науки и знанія

 

100

 

вообще хранит память о кризисах методов и решений, то вовсе не для того, чтобы поведать о существованіи людей, которые сталкивались с массой проблем; об этих кризисах помнят с точки зренія методологической, а отнюдь не экзистенциальной,— как о переработке предшествующих знаний, исходя из новых гипотез, включивших в себя все прошлые достиженія. Здесь не случается каких-либо существенных потерь и нет места напрасному труду, стало быть, здесь не разыгрываются подлинные драмы.

 

Сделаем еще один шаг вперед: существует не только полное приключений движеніе познанія, но и столь же полное приключений движеніе сознанія, которое входит составной частью в весьма широкую категорию инструмента. Моральная рефлексія, самопознаніе, постиженіе удела человеческого, так же как и необходимые для жизни инструменты, накапливаются, давая материал для определенной точки зренія. Существует моральный и духовный «опыт» человечества, который накапливается, как сокровища. Произведенія искусства, монументы, литургіи, книги по культуре, духовные книги вместе образуют «мир в мире» и дают нам точки опоры, как это делают окружающіе нас предметы и вещи. Разумеется, здесь, как нигде, следует различать план решений, событий, действий, где человек всегда начинает с нуля, где индивиды, умирая, замыкаются в собственном опыте, где цивилизаціи, испытав духовное истощеніе, сходят со сцены, и, с другой стороны, план следов, произведений, традиціи: только абстрагируясь от решений, событий и действий, можно выделить существованіе традиціи как своего рода исторической мотиваціи, которая, обладая кумулятивной способностью, постепенно набирает силу; этот порыв могут пресечь только чрезвычайные космическіе или историческіе катаклизмы — землетрясенія или наводненія,— которые разрушат материальную основу этого опыта. Вот почему мы не в состояніи «повторить» Сократа, Декарта, Леонардо да Винчи; мы долго помним о них и после их смерти; однако мы обладаем памятью о человечестве в целом, которая значительно глубже и вместе с тем неуловимее памяти об этих людях (как мы используем эту память в экзистенциальном плане, это уже другой вопрос).

 

Итак, нам следовало бы начинать с масштабного рассмотренія исторіи как сохраненія следов, как выпаденія в осадок произведений, утративших связи со своими авторами, как наличного капитала. Такой предварительный анализ затрагива-

 

101

 

ет значительную часть прогресса, выявляя вместе с тем его границы: во-первых, поскольку инструментальный мир гораздо шире того, что мы привычно называем миром техники, и включает в себя также наши знанія и произведенія культуры и духовности; во-вторых, поскольку прогресс затрагивает исключительно анонимный мир, абстрактную человеческую жизнь, динамику человеческих творений, вырванных из конкретной драмы страдающих и страждущих индивидов и процветающих и чахнущих цивилизаций.

 

Вот почему в этом плане нет принципиального противоречія между «христианским смыслом исторіи» и этим анонимным почкованіем: христианство вторглось в эллинский мир, привнеся с собой время событий, кризисов, решений. Христианское Откровеніе повергало греков в состояніе шока тем, как она повествовала о «священных» событіях: твореніи, паденіи, союзах, предсказаніях и, тем более, о «христианских» событіях, связанных с воплощеніем, распятіем на кресте, пустой гробнице, о событіях от созданія Церкви до Троицына дня... В свете этих исключительных событий человек начал проявлять интерес к тем аспектам своего опыта, которые он был не в состояніи наблюдать непосредственно; его собственно человеческое время было соткано из событий и решений и отмечено выбором: принять иную веру или воспротивиться этому, сделать выбор между смертью и жизнью. Тем самым исторія обретала значеніе, причем речь идет об исторіи конкретной, в которой что-то происходит, где люди обладают личностными качествами, которые можно обрести или утратить.

 

Вот почему размышленія о прогрессе, в силу его анонимного и абстрактного характера, находятся по эту сторону того, где возможно противостояніе «христианскому смыслу исторіи». Это не означает, что здесь невозможна никакая проверка фактов, поскольку мы опустили одну черту этой анонимной исторіи, этой эпопеи человеческих творений без человека. Именно эта черта позволяет говорить не просто об эволюціи, об измененіи и даже о возрастаніи, а о прогрессе: утверждать, что численное увеличеніе орудий труда, возрастаніе знанія и расширеніе сознанія являются прогрессом, значит считать, что «чем больше, тем лучше»; это значит приписывать значеніе анонимной, безликой исторіи.

 

Что все это означает? Что в этом утвержденіи указывает на «христианский смысл исторіи»?

 

102

 

Мне кажется, что главным завоеваніем на этом уровне является признаніе того, что человек выполняет свое предназначеніе, когда идет путем технического, интеллектуального, культурного и духовного развитія, что он занимает особое место среди творений, когда, порывая с повтореніем, свойственным природе, создает свою историю, включая в нее и природу и преследуя широкомасштабную цель ее гуманизаціи. Нетрудно показать в деталях, каким образом технический прогресс в сугубо материальном его выраженіи реализует это предназначеніе человека: именно он позволяет облегчать участь трудящихся, расширять межчеловеческіе связи и вести человека к господству над им же сотворенным миром. И это является благом.

 

Что говорит на этот счет христианство? В отличіе от греческой мудрости, оно не осуждает Прометея: для греков «вина Прометея» заключалась в том, что он похитил огонь, огонь техники и искусств, огонь познанія и сознанія; «вина Адама» отлична от вины Прометея; его неповиновеніе заключается не в том, что он выбрал путь техники и знанія, а в том, что он, будучи человеком, порвал жизненную связь с божественным: вот почему первым выраженіем этой вины является преступленіе Каина, вина перед братом, а не перед природой, перед любовью, а не перед лишенным исторіи животным существованіем.

 

Однако, если христианство не осуждает Прометея и, скорее, готово признать его символом творчества, то его вовсе не интересует анонимная и абстрактная сторона исторіи техники и искусств, познанія и сознанія. Его интересует, что конкретные люди делают для своей гибели или спасенія. По существу значеніе прогресса как такового остается абстрактной ценностью; христианство обращается к целостному человеку, к целостному поведению, к тотальному существованию. Вот почему все дискуссіи о прогрессе в конечном итоге остаются довольно безплодными; с одной стороны, неправомерно осуждать эволюцию, но, с другой стороны, много не выиграешь, защищая ее.

 

В самом деле, если рассматривать судьбу человечества, то эта имеющая позитивное значеніе коллективная эпопея, сопряженная с образованіем человеческого пространства, становится тем более двойственной при соотнесеніи ее с конкретным человеком. То, что мы можем и что знаем в каждую эпоху, является для нас одновременно и шансом, и риском;

 

103

 

так, машинное производство, освобождающее людей от тяжелого физического труда и умножающее отношенія между ними, свидетельствуя о господстве человека над миром вещей, не избегает новых зол: частичного труда, рабской зависимости потребителей от благ цивилизаціи, войны всех против всех, абстрактной несправедливости со стороны разбухших администраций и т. п. Можно найти такую же двойственность в том, что мы только что назвали прогрессом познанія или прогрессом сознанія.

 

Эта двойственность заставляет нас переходить с одного уровня на другой, с уровня анонимного прогресса на уровень полного риска исторического существованія конкретного человека. Именно на этом уровне христианство реально соединяется с нашим пониманіем смысла исторіи.

ПЛАН ДВУХ СМЫСЛОВ

 

Иногда полагают, что покинуть уровень анонимного прогресса значит отказаться от исторического рассмотренія и погрузиться во внутренний мир безысходно одинокой личности. Ничего подобного: именно здесь существует конкретная исторія, то есть ее совокупный образ и значительная форма, которые создаются в деятельности людей и в их реакціях друг на друга.

 

Попытаемся отыскать отдельные проявленія этой конкретной исторіи и, опираясь на них, рассмотрим подлинные историческіе категоріи (историческими категоріями я считаю понятія, позволяющіе нам мыслить в историческом ключе: кризис, апогей, закат, період, эпоха и др.).

 

Первым показателем этого нового исторического измеренія является тот факт, что существует несколько цивилизаций. С точки зренія прогресса, существует единое человечество; если же исходить из масштаба цивилизаций, то существует несколько человечеств. Если опираться на некое сверхвоображеніе, то эти два прочтенія не исключают, а предполагают друг друга.

 

Что представляет собой каждое из этих человечеств? Исто-рико-географическую совокупность, имеющую свою ауру (если не контуры), свои жизненные центры, свои очаги излученія, зоны вліянія и т. п. Некое единство памяти и взглядов на бу-Дущее объединяет людей во времени и тем самым определяет

 

104

 

их принадлежность к одному и тому же «пространству» цивилизаціи. Таким образом, сердцевину цивилизаціи составляет всеохватывающее желаніе жить (vouloir-vivre), стиль жизни; это желаніе жить одухотворяется оценочными сужденіями, ценностями. Разумеется, не стоит сводить эти конкретные ценности к абстрактной системе ценностей (например, иногда говорят, что XVIII век завещал нам идею терпимости, идею равенства перед законом и т. п.); речь идет о жизненных, действенных ценностях, которые необходимо переосмысливать в связи с конкретными задачами, в соответствіи со способами жить, трудиться, владеть, распределять блага, досаждать друг другу, подтрунивать друг над другом (прекрасный пример такого исторического пониманія дает нам Хёйзинга в «Осени Средневековья»).

 

Лучшим доказательством того, что для пониманія цивилизаціи нельзя ограничиваться изученіем ее инструментов (даже в самом широком их пониманіи), является то, что их значеніе не заключено в них самих; оно зависит от основополагающих позиций, занимаемых людьми той или иной цивилизаціи по отношению к собственным техническим возможностям; существуют люди, с отвращеніем относящіеся к индустриализаціи; крестьянство, ремесленники, мелкая буржуазія всеми силами сопротивляются модернизаціи; в 1830-1832 гг. антитехницистскіе настроенія существовали и в рабочем классе (см. на этот счет наблюденія Шуля (Schuhl), изложенные им в книге «Философія и машинное производство»). Таким образом, орудіе труда является безполезным, если не обладает известной ценностью; следовательно, существует более глубокий план, чем исторія техники,— план исторіи средств; конкретная исторія — это исторія целей и средств, исторія человеческих устремлений; цивилизація представляет собой временной способ проецированія конкретного способа существованія человека, его желаний.

 

Однако мы видим, что наряду с этим первым аспектом конкретной исторіи — скажем, наряду с цивилизаторским стилем — имеются также историческіе категоріи, маскируемые прогрессом. Вот первый наглядный пример: цивилизаціи рождаются и умирают. Человечество из поколенія в поколеніе существует в форме цивилизаций, которые проходят; можно одновременно придерживаться и циклической концепціи, говорящей об исторических періодах, и линейной концепціи прогресса; эти две концепціи разноплановы: одна более «этич-

 

105

 

на», другая — более «технична». Вместе с тем, если явленіе прогресса связано с фактом накопленія следов прошлого, «выпаденія в осадок» достигнутых результатов, то жизнь и смерть цивилизаціи связаны с понятіем «кризиса». Эту точку зренія убедительно продемонстрировал Тойнби в своей работе «Постиженіе исторіи» (не случайно, что именно историку цивилизаций удалось заставить нас изменить наше виденіе исторіи с помощью категорий, не имеющих ничего общего с технократической точкой зренія и близких жизни сознанія и желанія). Каждая цивилизація, по его мнению, характеризуется ситуаціями, которые по отношению к ней выступают в качестве вызовов (неблагопріятные погодные условія, размеры континента, перенаселенность, религіозные и языковые различія, классовая борьба и др.); каждый вызов — это как бы загадка, заданная сфинксом: отвечай — или тебя съедят; цивилизація представляет собой совокупность ответов на эти вызовы; пока внутри цивилизаціи существуют очаги творчества, способные «давать ответы», она живет; если же цивилизація без конца повторяет одни и те же ответы и не в состояніи придумать что-то новое, соответствующее возникающим проблемам, она умирает. Отсюда следует, что судьба цивилизаціи переменчива: она либо может, либо не может давать ответы, от которых зависит, сохранится ли она, остановится ли в своем развитіи или же, руководствуясь отжившими свой век ценностями, придет в упадок. Следовательно, существуют періоды спячки и пробужденія, разложенія и возрожденія, сопротивленія и восстановленія, изобретательности и выживанія.

 

Нет такого историка, который когда-либо не употреблял многіе из этих слов; чаще всего они воспринимаются некритически; ими пользуются, и все тут; однако, если прояснить их смысл, то окажется, что они не относятся к тому же циклу, что и понятія, сопряженные с прогрессом; здесь наихудший вариант всегда является вероятным и никогда не бывает безусловным.

 

Понятая таким образом, исторія, с ее кризисами и их разрешеніем, значительно ближе к исторіи, о которой говорит христианство.

 

Теперь следовало бы уточнить это еще довольно упрощенное пониманіе: цивилизація не идет вперед одновременно по всем направленіям, как и не впадает в застой одновременно во всех отношеніях. Существует несколько линий, по которым можно продвигаться, так сказать, в длину: линія инду-

 

106

 

стриального оснащенія, линія социальной интеграціи, линія власти и вліяний общества, линія науки и искусства (определенных наук и определенных видов искусств) и т. п. Именно на этих линіях возникают кризисы, растет могущество, случаются попятные движенія и т. п. , которые могут не совпадать друг с другом во времени. Волна не поднимается одновременно на всем жизненном пространстве одного и того же народа.

 

Более того, необходимо показать, что означают кризисы, упадки, достиженія для каждого из этих волокон исторіи; можно говорить о «кризисе» точных наук, «кризисе» экономики, министерском «кризисе», и в каждом случае слово «кризис» имеет разный смысл; знаменательно то, что «кризисы» в социальной или культурной сфере имеют собственные причины и собственные выходы; так, кризис математики в эпоху Пифагора был в значительной мере автономным по отношению к исторіи вообще; речь шла о внутренних проблемах математических наук; этот кризис получил свое разрешеніе с помощью сугубо математических средств; небывалый застой математической науки в період от Евклида до алгебраистов Возрожденія не был решительным образом связан с какими-либо другими историческими причинами. Кроме того, одна и та же эпоха может прогрессировать в политическом плане и иметь вместе с тем упадническое искусство, как это было во времена Французской революціи, либо иметь прогрессивное искусство, но загнивающую политику, как это было в період Второй имперіи. «Великий век», великая эпоха — так говорят, когда исторический организм достигает зрелости всесторонне, как это было в век Перикла, в XIII веке, в XVII веке...

 

О чем свидетельствуют эти примеры? О том, что единая с точки зренія инструментального прогресса исторія может быть разделена многими способами; она членится не только на цивилизаціи и періоды, в пространственном и временном отношеніях, но также и на потоки, у каждого из которых собственные проблемы, собственные кризисы, собственные достиженія.

 

Общая равнодействующая сила, то, что можно было бы назвать «интегральной» исторіей, ускользает от нас; в некоторых особых случаях нас приводят в удивленіе не очень ясные причинные отношенія, и мы готовы включить в систему человека в грубых башмаках и с наивным представленіем о «диалектике»; однако продольные мотиваціи, пронизывающіе каждую

 

107

 

систему, и поперечные движенія вместе образуют столь плотное переплетеніе, что оказываются сильнее упрощенных «диалектик», которым мы хотели бы их подчинить: например, в определенном смысле верно, что техника «управляет» "социальным процессом в целом, который, однако, зависит от развитія наук, в частности математики, а она исторически связана с великими метафизиками — пифагорейской, платоновской и неоплатоновской (вплоть до Возрожденія); следовательно, различные исторіи таким образом включаются во все смыслы, что любые объяснительные системы оказываются наивными и скороспелыми. Сознаніе эпохи — это неясный и громоздкий синтез таких переплетений; оно чувствительно к застою, к проявленіям жизни, к возникающим и исчезающим «вызовам», в которых видит не систему теоретических проблем, а отдельные «жизненные трудности» (в том смысле, в каком говорят «школьные неурядицы» или «колониальный гнет»); оно ощущает отдельные толчки, происходящіе в определенных сферах коллективной жизни. В таком случае оказывается, что общее представленіе о ходе исторіи ближе к смутному чувству, чем к ясному осознанию; вот почему зачастую довольно трудно ответить на вопрос: «куда идет цивилизація?»

 

Новым показателем конкретной жизни в исторіи является неустранимый характер событий и исторически значимых личностей.

 

Известно, что прежний исторический метод сверх меры преувеличивал историческое значеніе батадий, династий, браков, наследованія и раздела имущества; исторія растворялась во второстепенном, случайном, ирраціональном. Хорошо еще, если на историю смотрели откуда-то сверху и видели огромные целостности, основой которых были географическіе условія (недавняя книга Броделя «Средиземноморье во времена Филиппа II» свидетельствует о тріумфе этого метода пониманія), развитіе техники, социальные силы и крупномасштабные движенія. Но невозможно проследить эту тенденцию до конца — так, чтобы она одна позволяла все объяснять с помощью причин и познавать, опираясь на интенціи; ведь в таком случае исторія, становясь интеллигибельной, утрачивала бы свойственную ей историчность и созидающих ее действующих лиц; тогда мы имели бы дело с исторіей, где ничего не происходит, с исторіей без составляющих ее событий.

 

Исторія исторична, поскольку в ней совершаются уникальные действія, которые принимаются во вниманіе, тогда

 

108

 

как другіе не принимаются, поскольку одни люди имеют вес, а другіе веса не имеют, поскольку существуют проигранные сраженія, слишком рано или слишком поздно ушедшіе из жизни вожди, и в зависимости от всего этого изменяется сама судьба. Разумеется, фашизм в его общедоступном ницшеанском варианте, со свойственным ему врожденным ирраціонализмом, не укладывается в рамки этого «драматичного» виденія, что не должно скрадывать значенія событийной исторіи, которая в конечном счете является исторіей людей; именно благодаря этой исторіи человек находится «в пути». Такіе слова, как «родина в опасности», «общественное спасеніе», укоренившіеся в нашей якобинской исторіи, прекрасно свидетельствуют об этой в некотором отношеніи экзистенциальной судьбе или, скорее, об участи, связанной с конкретной исторіей людей.

 

Новой чертой этой конкретной исторіи является то, что в ней важнейшее место принадлежит «политическому». Предыдущіе замечанія о так называемой исторической роли событий и личностей естественным образом ведут к этой новой точке зренія, поскольку существует тесная связь между событийным и политическим аспектами исторіи.

 

Следует хорошенько вслушаться в слово «политика»; оно означает совместное отношеніе людей к власти: захват власти, осуществленіе власти, сохраненіе власти и т. п. Вопрос о власти находится в центре политики: кто управляет? кем? в каких пределах? кто осуществляет контроль? Именно в деятельности, затрагивающей власть,— либо тех, кто ею обладает, либо тех, кто испытывает ее воздействіе, кто оспаривает ее или домогается, — вырисовывается или утрачивается участь народа. Как раз через власть — непосредственно или опосредованно — «великіе люди» оказывают воздействіе на ход событий; сами же эти событія, такіе, например, как революція или ее пораженіе, в значительной части оказываются случайными по отношению к власти (очевидно, что в 1944-1945 годах нацистский образ жизни в целом был поставлен под вопрос лишь крушеніем государства, которое выражало волю этого режима). В итоге, если мы свяжем эти замечанія с предыдущим анализом развитія цивилизаций, которые рождаются и умирают, связь эта пройдет через политическую жизнь соответствующих цивилизаций, сказывающуюся во взлетах, кризисах, судьбоносных решеніях.

 

109

 

Разумеется, не следует заходить слишком далеко в идентификаціи «событийного», «драматического», аспекта исторіи и аспекта политического; в вышеприведенном анализе многочисленных ритмов, которые взаимодействовали дру!*с другом, хотя их критическіе или творческіе періоды не совпадали, мы уже говорили о пределе этой тенденціи; искусство и наука имеют свою судьбу, часто не совпадающую по времени с важнейшими историческими событіями, вытекающими из сферы политики: исторія всегда значительно богаче того, что мы пишем о ней в нашей философіи исторіи.

 

Особенности «кризисов», которые мы могли бы назвать политическими в широком смысле слова, двойственны; прежде всего, они одновременно затрагивают и материальную судьбу цивилизаций и их устремленія: они имеют отношеніе к жизни и смерти наподобіе того, как болезни индивидов имеют отношеніе к их интеллектуальному развитию или к религіозным убежденіям; в силу этого данные кризисы носят характер если не всеобщий, то по меньшей мере радикальный. Более того, они приводят к возникновению в самой сердцевине исторіи фундаментальнейшей черты человека — чувства виновности. Как раз вокруг власти рождаются самые опасные страсти: надменность, ненависть, страх. Эта зловещая троица говорит о том, что за величіем человека неотступно следует его вина. Величіе империй — это также и их вина; вот почему их паденіе всегда можно считать их наказаніем.

 

Именно здесь анализ исторіи как событія, выбора, драмы, короче говоря, как «кризиса», соприкасается с теологіей исторіи. Это происходит не по воле случая, а принципиальным образом — через виновность. Перечитайте «Книгу Судей из-раилевых» и Псалмы: в них вы найдете темы національной надменности, злой ненависти, инфантильного страха: Египет, Ассирія, великіе соседніе земли были для Израиля свидетелями исторической вины: Израиль также был виновен, поскольку жаждал повторить воплощеніе их мечты о величіи. Марія говорит в Благовествованіи: «рассеял надменных помышленіями сердца их; низложил сильных с престолов, и вознес смиренных».

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64 


Похожие статьи

Рикёр П - История и истина