Лортц Й - История церкви - страница 17

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 

II. Монофизитство

1. Понимая реальность соединения двух природ во Христе и, следовательно, единство личности Иисуса Христа слишком односторонне, решительный противник несторианства, в высшей степени уважаемый монах Евтихий († 451 г.) и патриарх Диоскор Александрийский († 454 г.) пришли к следующему выводу (сближавшему их с Аполлинарием): единение обеих природ столь глубоко, что они не только обеспечивают единство личности Христа, но становятся одной природой. А поскольку речь шла о спасении, то провозглашалась единствен ность именно божественной природы Христа: монофизитство; человеческая природа Спасителя поглощалась божественной.

а) Это лжеучение было побеждено и на Западе, и на Востоке. Но именно на его примере ясно видно, как многоразличны были силы, противостоящие друг другу в борьбе. Возникала запутанная ситуация сосуществования и переплетения ревностного отношения к Эфесскому собору (или же страха перед всяким проявлением того, что казалось близким к его решениям), церковно-политического высокомерия и придворных интриг. Чрезмерное богословское рвение, вероятно, сильнее всего проявилось у уже упомянутого патриарха Диоскора Александрийского, преемника Кирилла, — героя Эфесского собора.

Однако тяжелее всего видеть, как под влиянием сил, не имевших никакого отношения к религии, провозглашалось то одно, то другое учение, одновременно осуждалось учение, ему противоречившее, и как эти силы влияли на управление Церковью. Антагонизм между Антиохией и Александрией усиливался, подобным же образом усиливалось и противостояние набиравшего силу Нового Рима (Константинополя) и Александрии.

Деятельность разных группировок после первого осуждения монофизитства привела к победе этого учения на Константинопольском соборе 448 г. и на Эфесском соборе 449 г., созванном монофизитски настроенным императором при патриархе Диоскоре. На Соборе 449 г. использовались и угрозы, и лишение права голоса, и моральное давление; посланцы папы Льва I не были допущены к председательству (и им не дали огласить его догматическое послание): Лев I осудил это сборище, назвав его «разбойничьим» собором.

б) По существу решающий поворот в отношении догматов стал возможен после смерти императора. Его сестра Пульхерия, ставшая императрицею, и ее супруг Марциан пресекли придворные интриги, и в 451 г. был созван Халкидонский собор. В нем тоже принимали участие почти одни только восточные епископы, но председательствовали посланцы папы, они говорили и подписывали документы первыми. Послание Льва I, направленное им еще в 449 г. Константинопольско му патриарху, было оглашено и встречено восторженными восклицаниями («Устами Льва говорил Петр!»). При этом не обошлось без волнений. И все же послание Льва победило. Собор исповедовал «Господа в двух природах (substantiae), в одном Лице, без слияния или разделения». Диоскор был низложен и сослан.

в) Поскольку Несторий преуменьшал в Христе божественное начало, монофизиты всякую попытку умерить их преувеличение божественной природы Спасителя готовы были воспринять как проклятое несторианство. Именно такой была реакция александрийских монофизитов. Протест народных масс и вышедших из своего уединения монахов перешел в бунт, в 457 г. во время одного из таких волнений был убит патриарх Протерий со своими сторонниками. В Палестине также взяли верх мятежные монахи при поддержке императрицы Евдоксии, пока их силы не были жестоко подавлены армией.

2. И все же монофизитство стало самой могущественной и популярной ересью христианской древности. Этот раскол имел и реальную политическую, а точнее — церковно-политическую основу: дело в том что существовавшая до той поры иерархическая структура всего церковного Востока изменялась теперь в пользу города императора, который был возвышен как «Новый Рим» и приобретал все большее значение, что, в свою очередь, понижало статус Александрии. Случилось так, что Александрия вместе с египетской Церковью (за некоторыми исключени ями) не приняла решений Халкидона. Вскоре монофизитам удалось завладеть всеми епископскими кафедрами в патриархатах Александрийской и Антиохийской (Сирийской) Церквей.

И хотя при императоре Льве I (457_474) еретичествующие патриархи были вынуждены оставить свои кафедры, после его смерти они были восстановлены (узурпатором Василиском, 475_476): спор переместился в сферу политики.

Император Зенон (474_491) пытался достичь примирения, обнародовав компромиссное вероопределение, которое было отступлением от Халкидона (так называемый Энотикон 482 г.); в нем учитывались только решения Эфеса, Константи нополя и Никеи (что как бы косвенно осуждало Халкидон). Но поскольку в это время папа Феликс II (483_492) объявил отлучение и низложение патриарха Акакия, советника императора, дело дошло до полного разрыва между Восточной и Западной Церквями (так называемая Акакианская схизма 484_519 гг.), во время которого на Востоке все шире распространялось монофизитство. В 519 г. император Юстин восстановил мир (в то время произошло торжественное признание римского примата греческими епископами), но монофизитство и позднее представляло опасность для внутреннего единства империи. Император Юстиниан пытался примирить монофизитство с имперской Церковью; для этой цели были изданы два эдикта90 и созван V Вселенский собор в Константинополе в 553 г. Ивсе же монофизитские (и несторианские) церкви Востока оставались в решительной оппозиции Византии. На Западе решение Собора 553 г. также было принято не всеми. Церковные провинции Медиолана и Аквилеи долго не подчинялись Римскому престолу.

Это означает, что монофизитство постепенно побеждало в большинстве Церквей Византийской империи, а несторианство в то же время распространялось в Персии, Индии, Северной Аравии и далее вплоть до Сибири.

3. а) Подробности богословско-догматической борьбы, развернувшейся после Халкидона, трудно удержать в памяти даже специалисту. Но в ней есть и утешительный внутренний мотив: истинные цели борющихся группировок были очень близки друг другу. Несомненно, что сам факт существования противоречивых формулировок таил в себе смертельную опасность для истинной веры; поэтому найти и утвердить правильную формулировку было жизненно необходимо. Но этим не устранялась внутренняя близость того, к чему на самом деле стремились враждующие партии. Это доказано дальнейшим развитием учения схизматичес ких церквей вплоть до нынешнего дня; для несторианства даже не удалось найти название, объективно выражающее его содержание.

б) При таком положении вещей важнее уяснить общий ход борьбы. Последовательная защита ортодоксального учения соседствует с неуверенностью, компромиссами и сомнениями духовного порядка. Происходит смещение и повторное назначение сменяющих друг друга александрийских и константинопольских патриархов, возвышение эфесского епископа, обман папских посланцев, реакция всего Востока на осуждение Римом Акакия и вследствие этого более тесное сближение восточных епископов вопреки усиливающимся распрям между ними; жестокое вмешательство императора-монофизита (например, смещение ортодоксального константинопольского патриарха) или лавирование патриархов, идущих на грубый компромисс (таких как патриарх Македоний, 496_511, в противоположность папе Геласию), новые осторожные попытки Рима к сближению и затем, при папе Симмахе, — снова резкий поворот к бескомпромиссной позиции Геласия. Достигнутое в конце концов общее официальное согласие патриархов Константинополя, Антиохии и Иерусалима с ортодоксальным учением и их единение с Римом были опять разрушены опасными действиями монофизитов, поддерживаемых двором91. Картина в целом: не поддающаяся описанию неразбериха, противобор ство отдельных лиц (императоров, патриархов, епископов, монахов и подстрекаемых народных масс), борьба идей и интересов, интриги, соперничество и насилие всякого рода — религиозное, церковное, политическое, «человеческое, слишком человеческое», когда христиане часто не могли обуздать свои страсти; несколько экзальтирован ная, иногда доходящая до страшного братоубийства борьба, которая все же — это следует повторить — была неизбежной как борьба за спасительную истину!

4. Монофизитства до сих пор придерживаются различные церковные группы в Сирии (яковиты), Армении, Индии, в Коптской и Эфиопской Церквях. Но его развитие доказывает, что правильное направление, которое оно хотело представлять, сохранено именно католической Церковью: некоторые монофизитские группы воссоединились с ней; у тех, кто еще отделен, расхождения свелись к вопросам терминологии.

III. Монофелитство

1. После решения Халкидонского собора остался открытым еще один вопрос: как объяснить безгрешность Христа, если Он воистину человек?

а) Константинопольский патриарх Сергий (610_658), желая разрешить это затруднение, провозгласил, что у Христа только одна воля, Богочеловеческая: монофелитство. Такая точка зрения противоречит учению о безущербности обеих природ; она была осуждена на VI Вселенском соборе в Константинополе 680_681 гг., который провозгла сил две воли и определил их выражениями, заимствованными из определений Халкидонского собора, относящихся к двум природам. Человеческая воля Христа всегда следует за божественной.

2. На этой последней стадии столкновений печальную роль сыграл папа Гонорий (625_638). Будучи, вероятно, недостаточно информиро ван патриархом и не выслушав его противника, он вынес решение, которое впоследствии было категорически анафематствовано на VI Вселенском соборе: «Гонорий, прежний папа древнего Рима», был признан виновным в ереси. Осуждение было повторено папой Львом II (682_683), а также на последующих соборах; Григорий II (715_731) ввел его в коронационную папскую присягу. Однако VI Вселенский собор сопроводил это осуждение соответствующей мотивировкой, поставив его тем самым в зависимость от последней; она состоит в том, что Гонорий во всем следовал монофелитскому лжеучению. Это как раз неверно, о чем свидетельствуют оба послания Гонория патриарху Сергию. Хотя Гонорий и употребил еретическое монофелитское выражение, отвергнув ортодоксальное, но в действительности он совершенно недвусмысленно отрицал только такую человеческую волю в Христе, которая могла бы противоречить божественной. Поэтому правомерно, что папа Лев II признавал осуждение безусловно справедли вым лишь в одном отношении — Гонорий нарушил свои обязанности, поскольку недостаточно определенно выступил против лжеучения.

«Проблема Гонория» чрезвычайно значима: она учит обращать внимание на различие между использованной богословской формулировкой и стоящей за ней религиозной сутью (необходимые дополнения ср. § 28. К вопросу «Язык и учение» ср. выше § 25, 7).

§ 28. Обоснование и проблематика формулирования догматов

1. Против формулирования догматов выдвигалось то же серьезное обвинение, что и против богословия апологетов: что христианство изза них отказалось от своего религиозного призвания, превратилось из религии в богословие и одну из областей знания, что оно (чуть ли не полностью) эллинизировалось.

а) Если вспомнить бесконечные споры вокруг богословских формулировок (перемешанные со всякого рода политическими интригами), с IV по VII вв. так будоражившие (особенно на Востоке) весь церковный народ и принесшие так много вреда, то упреки в религиозной бесплодности покажутся не лишенными основания. И тем не менее для Церкви это был один из главных, жизненно необходимых процессов.

Кроме того, что в целом шла речь о борьбе за спасительную истину, у этого положения имеются и конкретные подтверждения: например, Константин искал, в сущности, только единства Церкви, от «богословской болтовни» (§ 21) он бы охотно отказался. Сначала он пытался достигнуть единства через ортодоксальное учение, затем через арианство. Но история в этом вопросе с ним не посчиталась. О том же свидетельствует пример императора Зенона (474_490) и отчасти константинопольского патриарха Сергия (при императоре Ираклии, 610_641). Император Зенон, желая ради сохранения церковного и государственного мира пресечь дальнейшие дискуссии о двух природах во Христе, издал Энотикон, требующий довольствоваться Никейским и Константинопольским исповеданиями веры. Этот план не осуществился, что сопровождалось большим уроном для Церкви.

В целом ситуация объясняется так: все эти споры образуют внутреннее единство; в таком мире, как европейский, где основу духовного бытия составляло греческое ratio (не смешивать с рационализмом!), они не могли утихнуть, пока не были исследованы все возможные варианты их разрешения и на все не был дан единственный, согласный с Откровением ответ.

б) В этом, как и в догматической борьбе последующих веков, проявляется неотступное и страстное искание единственной истины, исток неизбежной, необходимой догматической нетерпимости. И наоборот, как в те времена (ср. политически обусловленные компромиссные предложения, § 27), так и позднее утрата интереса к строгому и исключающему все другие толкования формулированию догмата была признаком ослабления догматического сознания, начинающейся релятивизации и извращения самой христианской истины (частично гуманизм; просвещение; либеральное протестантское богословие; многообразные формы современного вульгарного либерализма).

В вероучительных спорах V, VI и VII вв. речь шла в конечном счете о защите основного догмата христианства «Христос есть Бог и Господь», а тем самым — о спасении. Ведь вопрос, решавшийся в Никее, был фундаментом всего дальнейше го. И так же, как из него логически развились все решения последующих соборов, последнее лжеучение монофелитства VII в. при его последовательном проведении возвращало к арианству. Принимаемые Церковью догматические решения были частью защиты, которая мало-помалу выстраивалась вокруг ядра христианской истины, и только эти решения поставили преграду любым попыткам односторонне (т. е. еретически) урезать и, следовательно, обеднить содержание Откровения и сохранили для нас достояние Откровения во всей его целостности.

2. а) Все это означает, что формулировка догмата по своей сущности не означает теоретического застывания христианства, но, напротив, имеет чрезвычайную религиозную ценность. Чтобы это понять, нужно лишь вспомнить такого героического религиозного деятеля, каким был великий Афанасий. Он был в центре сражения и понимал, за что идет борьба, но предпочел пять раз быть изгнанным со своей высокой епископской кафедры и не отказался от защищаемой им формулы. Потому что эта формула была больше чем формула, она заключала в себе истинное учение о спасении.

б) Нельзя отрицать, что при выработке формулы догмата существует опасность впасть в ожесточение, считать себя единственно правым, обвинять своих личных противников в ереси, строя богословские умозаключения на основе опасных силлогизмов. Все эти опасности реализуются, когда политика, корысть и ненависть частично, а иногда и полностью искажают религиозную полемику. Такие явления не соответствуют духу Христова благовествования. Христианская братская любовь слишком часто терпела большой ущерб, вследствие чего ослабевало христианское провозвестие. Действительно, столкновения, сопровождавшие христологические битвы V и VI вв., принесли большой вред христианству на Ближнем Востоке и в Египте и тем самым подготовили победу ислама.

Столь жестокая борьба заставляет нас осознать высокую задачу: всякое наше слово и исповедание веры должно быть окрашено любовью, чтобы «истина возвещалась в любви» (Еф 4, 15).

3. а) История по самой своей природе представляет сложный комплекс. Необходимость, польза и вредные влияния часто не просто соседствуют — они перемешиваются друг с другом. Действительно, все осужденные учения — арианство, несторианство, монофизитство — оказывали такое сильное влияние, прямое и косвенное (мусульманство), на церковно-историческую (а вслед за ней и культурно-политическую картину), что нужно признать их существенными элементами совокупности церковного бытия как в древности, так и в последующие времена.

б) Значит ли это, что уже тогда не существовало подлинного единства Церкви, как это хотят доказать новейшие протестантские тезисы? Добавим к сделанным ранее утверждениям (ср. § 15) некоторые дополнительные разъяснения. То, что единство учеников Христа никогда не было чисто арифметическим, видно из Евангелий, из Деяний Апостолов и из всей многовековой истории Церкви. Но ведь (1)единство Мистического Тела Господня, т. е. Церкви, никогда не было и не могло быть простой суммой, образующейся соединением отдельных однотипных частей, чтобы его можно было, так сказать, доказать арифметически; оно было и есть органическое и живое единство. (2) Такое единство основывается на единстве жизненного принципа; это Иисус Христос и в Нем Им установленный авторитет. С этим связан вопрос об апостольском преемстве епископов и служении Петра. Принцип единства Церкви — это единство учения при соблюдении преемства и апостольского служения Петра. (3) Но полностью доказывает беспочвенность современных тезисов, которые прежде всего методически игнорируют признание служения Петра, следующий факт: во всех обсуждавшихся выше расколах и автономных течениях нет релятивистского начала. Все формулы, что бы они ни гласили, исходили из предпосылки, что существует только одно истинное учение, которое они как раз и стремились утвердить.

§ 29. Святость Церкви. Благодать и воля

Как для восточного, так и для западного богословия основной интерес, естественно, сосредоточивался вокруг центрального факта христианства — спасения. Но Запад при этом беспокоила в большей степени практическая, непосредственно религиозно-нравственная и в меньшей степени отвлеченно-умозрительная проблематика.

Споры разворачивались в IV и начале V вв. и как раз в классичес кой стране раннехристианского нравственного богословия — в Северной Африке. Здесь Тертуллиан написал свои основополагающие труды на нравственные темы, но потом попал под влияние специфичес кого учения монтанизма; здесь (как и в Риме) чрезвычайно остро стоял вопрос о допустимости принятия обратно в Церковь грешников (особенно lapsi, § 12, II, 3), а Киприан даже объявил недействитель ным произведенное еретиками крещение (§ 17, 6).

Когда кончились последние гонения в Северной Африке (303_305 гг.), снова сломившие некоторых христиан, старые вопросы встали вновь, и опять нашлись епископы, стоявшие за большую строгость в его решении: донатисты. Они быстро добились поразительного успеха. Сначала полного разрыва не произошло, но фактически Северо-Африканская Церковь разделилась на две соперничающие группировки. В результате скоро во многих, а затем почти во всех городах оказалось по два епископа. Из этого развился настоящий раскол, который длился целое столетие и сильно отягощал Церковь. События приобрели фундаменталь ное значение благодаря их богословскому истолкованию, данному тогда главным образом Августином: природа церковного служения, исследованием которой прежде мало кто занимался, была теперь осознана и описана с высокой точностью.

1. Название донатизм происходит от имени епископа Доната из Казы Нигрийской († 355 г.); это ригористское энтузиастическое движение, сходное с движением Новациана (§ 17, 4): делая основной акцент на установках раннего христианства («Образ этого мира проходит», «Гряди, Господь Иисус»), они относились подозрительно ко всему мирскому, связанному с государством, точнее — к поддержива емой государством имперской Церкви; они считали, что епископ должен оставаться как можно более независимым от политической власти. Идеал они видели в страдающей Церкви и в тех, кто при гонениях остался верен, поэтому стали высоко и даже чрезмерно почитаться мученики и их мощи. С недоверием относились они ко всем, кто так или иначе не устоял при гонениях, «чьими грехами была, так сказать, неожиданно разрушена Церковь Христова».

Епископ Донат и нумидийские епископы на Соборе в Карфагене 312 г. постановили низложить недавно избранного епископа, до той поры архидиакона Карфагена Цезилиана на том основании, что в его посвящении участвовал один недостойный епископ, так называемый «traditor» (тот, кто при гонениях выдал язычникам священные книги), поэтому рукоположение было недействительно. Собор избрал вместо него антиепископа, что положило начало практике, которая и привела к расширению раскола.

2. «Донатисты» не все придерживались одинаковых взглядов. Но если не учитывать частных отклонений, можно описать их позицию так: святость Церкви и действительность таинств, особенно посвящение в сан, зависят от безгрешности участников. Посвящение, совершенное грешным епископом, — не посвящение. Со временем большинство епископов-донатистов стали распространять это главное утверждение и на крещение и ввели повторное крещение (но были и донатисты, которые отвергали повторное крещение). Так они замыкались в узком кругу мнимо святых, совершенных, абсолютно безгрешных и претендовали на то, что только они составляют католичес кую Церковь.

3. Борьба велась не только духовным оружием. Это была борьба также и за власть, и ей было присуще много «человеческого, слишком человеческого», с интригами и завистью, конкуренцией между нумидийцами и Карфагеном, между африканцами и Римом. Государство также использовало против донатистов (с той известной непоследова тельностью, которая отличает религиозную политику Константина и Констанса) средства насилия (ссылку); но в противовес этому донатисты получили (что было тоже достаточно непоследовательно) поддержку императора Юлиана; они даже организовали собственные социально и религиозно радикальные боевые группы недовольных крестьян (циркумцеллионы), выступавших против католиков. Борьба становилась все более жестокой; церковные писатели того времени сообщают о всякого рода угрозах, убийствах и увечьях.

Однако ни вмешательство императорской власти, ни усилия римских епископов, ни богословские полемические выступления епископа Оптата Милевийского примерно с 365 г. († 399 г.), ни целый ряд соборов не смогли преодолеть раскол. Только внутренние расхождения среди донатистов и систематическое богословское и пастырское противодействие со стороны католиков во главе с Августином (с 393г.; множество соборов католических епископов) подготовили его поражение. После обсуждения религиозных проблем в 411 г. в Карфагене (286 католических епископов, 279 донатистов) государственные власти стали действовать более энергично. Всему этому положило конец вторжение вандалов (429 г.).

Донатист умеренного направления Тиконий первым назвал «большую» Церковь созданием дьявола = Вавилоном.

4. В ходе борьбы с донатистами произошло так, что Августин изменил свои взгляды на борьбу с лжеучением. Он знал, как трудно достичь истины (ср. § 30), и долгое время хотел действовать только убеждением. Когда Августин сделался епископом Гиппона и столкнулся с противостоящим ему архипастырем-донатистом, он и не помышлял о применении силы. Однако позднее ему стало ясно, что угроза нависла над самым ценным и необходимым, что есть в Церкви. Донатисты посягали на главное, высшее благо — церковное единство; они породили наивысшее зло — действительный раскол Церкви. Раскол необходимо было преодолеть. В миролюбивом письме к своим коллегам-епископам Августин пытается начать братский разговор. Но так как его оппоненты, с одной стороны, дошли до ложного релятивистского утверждения, что в конечном счете безразлично, в какой партии быть христианином, и, с другой стороны, стали угрожать силой и от слов перешли к делу, то он признал правомерность горького «compelleintrare» (Лк 14, 23) («заставь придти»). Все же католические епископы во время решающего обсуждения 411 г. в письме, написанном от имени Августина, предложили в случае необходимости отказаться от своих епископских мест ради церковного мира: «достоинство епископа не должно препятствовать единству Тела Христова». Вэтом — замечательный порыв любви и служения, пастырской заботы о спасении душ, образец диалога между разъединенными братьями-христианами.

5. а) Другое эмоционально приподнятое (= энтузиастическое) движение за благочестие, требующее столь же строгой аскезы и распространявшееся в основном в приватных кругах, вызвал к жизни в Испании образованный богатый мирянин (впоследствии епископ Авилы) Присциллиан.

Аскетические движения, переходящие в ересь, нельзя рассматривать изолированно. Такой взгляд исказил бы наше понимание общей картины. Они являются еретическим отражением того могущественного аскетического стремления внутри ортодоксальной Церкви, которое, во всяком случае в некоторых своих проявлениях, кажется нам достаточно странным: столпники, постоянный пост отшельников, особенно в египетской пустыне. Только ограниченное правилом общежития монашество (§ 32) очистило эти значительные движения и сделало наследова ние Христу в Кресте и покаянии возможным не только для единиц, но и для многих.

Совсем другой тип преувеличения значения аскезы, хотя и он первоначально зародился в Церкви, встречается в пелагианстве .

б) Трактуя вопросы как богопознания, так и учения о нравствен ном поведении человека, апологеты среди прочего использовали стоическую философию. Но такой научный способ изложения не мешал им строить христианскую жизнь на основе благодати. Они избежали опасности подмены сверхъестественной основы христианской жизни естественной.

6. Представителем взглядов, переоценивающих роль природных нравственных сил в деле спасения, был монах Пелагий, выходец из Британии († ок. 418 г.). То, что мы теперь называем собственно пелагианством, создано на основе этих взглядов его учениками, особенно Юлианом, епископом Экланума близ Беневента. Эта система, если рассматривать ее формулировки отвлеченно, сама по себе вместе с логически вытекающими из них следствиями, в основе своей является уже не христианской религией, а натурализмом. То есть она учит, что природе человека, такой какая она есть, присущи способность познания и, главное, свобода воли, с помощью которых он может избежать грехов и своими делами стать достойным Небес.

Тем самым вообще была бы поставлена под вопрос необходимость благодати и соответственно искупления, а значит, — христианское Откровение 92.

Предпосылкой этого учения было представление о том, что грех прародителей по своим воздействиям был исключительно их личным делом, человеческой же природе урона он не нанес.

Сам Пелагий был полон чистого рвения, Августин называл его «vir sanctus». В 410 г. он со своим учеником Целестином, спасаясь от мародерствующих вестготов, пришел из Рима в Карфаген. В 416 г. учение, названное его именем, было осуждено на двух Африканских соборах (Иннокентий Римский в 417 г. одобрил это осуждение; Августин: Roma locuta, causa finita est), а затем на общем соборе 418 г. в Карфагене и в 431 г. в Эфесе. Спор продолжался на Востоке примерно до 450 г. Там за Пелагия (уже переехавшего в Палестину) вступился Несторий, и его учение было даже признано на состоявшемся там соборе. На восток бежал и Юлиан, когда император Гонорий изгнал пелагиан из Италии.

На смену пелагианству пришло так называемое полупелагианство, учившее, что благодать хотя и нужна, но не для начала обращения, а также не требуется специальная благодать, чтобы можно было выстоять до конца. (Защитниками этой теории были прежде всего монахи из Марселя, отсюда и так называемый марсельский спор.)

Вся эта борьба тянулась до конца VI в. (осуждение 529 г. в Оранге). Активным противником пелагианства стал «doctor gratiae», св. Августин.

 

*****************************

 

§ 30. Великие латинские отцы Церкви

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 


Похожие статьи

Лортц Й - История церкви