Лортц Й - История церкви - страница 69

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 

По поводу (а): (1) Серьезное внутреннее противоречие заключалось в следующем: уникальный, в высшей степени личный опыт переживания определенных религиозно-богословских трудностей, с одной стороны, и почерпнутую из преодоления этих трудностей уверенность в спасении Лютер провозглашает объективным представлением, обязательным для Церкви вообще. Уникальное, историчес ки случайное и субъективное возводится в ранг универсального.

(2) В этом заключается философски и исторически самая тяжелая вина доктрины Лютера. Своим примером и своим учением он отрицает существующую иерархию и ее традицию и делает вопросом совести индивидуума суждение о содержании Библии и тем самым христианского Откровения веры. Однако, как сказано выше, из этого не следует, что о намерениях Лютера можно судить в духе XVIII_XXвв. и ложно толковать их как прокламирование автономной совести. Ибо Лютер не только лично находился под воздействием Слова Божиего, но одновременно делал это долгом своих приверженцев посредством исповедания, обладающего обязательной силой. Лютер отрицал свободу исследования Писания, которой пользовался сам, он радикально отказывал в этом праве всем остальным, и не только католикам, но и всем прочим протестантским конфессиям: Цвингли, «сакраментариям», анабаптистам и пр. Это означает, что основой лютеранства является субъективный догматизм или догматический субъективизм. Благодаря этой счастливой непоследовательности и прежде всего благодаря неразрушимой силе, исходящей от личности ГОСПОДА, логическая невозможность смогла стать живым единством, позволила конфессии сохраниться в течение столетий после Лютера, но внутреннее ее противоречие не было тем самым устранено. Постоянно прогрессирующий раскол протестантизма на многие движения и секты имеет свою причину. Против своей воли, но в последовательности развития, Лютер стал отцом автономной совести и тем самым либерального протестантизма (von Loewenich).

(3) Если отвлечься от содержания учения Лютера, то его большая слабость заключается в недостаточной связи между нравственностью и верой. Тезис «греши смело, но верь еще смелее» принадлежит Лютеру. Но тот, кто сделает из него вывод, что Лютер не придавал никакого значения практическо-религиозной и нравственной жизни и добрым делам, совершит большую несправедливость в отношении к самому Лютеру и всему протестантизму в целом. Этот тезис есть излишне заостренная и опасная формулировка убеждения, что одна лишь вера служит ко спасению души и преодолевает грех (нечто подобное писал и Августин: люби и поступай как хочешь). Истинная вера сама собой с неизбежностью должна привести и приводит человека к христианской жизни.

Но тут возникает некая принципиальная трудность. Фактически, благодаря этому тезису об оправдании только через веру нравственность в деле спасения души оказывается чем-то второстепенным. В сочетании с безудержной борьбой против «дел» такой тезис достаточно часто активизировал низменные инстинкты. Жалобы Лютера, что его учение постоянно трактуется как потворство «плотским вожделениям», освобождающее от моральных устоев, а также его знаменитое, сопровождавшееся глубоким вздохом высказывание, что теперь, когда восторжествовало Евангелие, в нравственной жизни дела обстоят еще хуже, чем при папстве, не нуждаются в комментариях. Он убежденно утверждал: «Моя воля несвободна и в конечном счете не может совершить ничего полезного для спасения души, ибо вожделение непреодолимо»; это слишком часто и в полном соответствии с логикой влекло за собой вопрос: какой смысл держать себя в рамках морали? почему бы не позволить себе кое-что? Здесь объективно таится опасность квиетизма и либертинизма. К этому следует добавить, что в тех случаях, когда лютеранство сохраняло серьезное отношение к религии (например, в приходе самого Лютера и в его окружении), ему удавалось с успехом преодолевать эту опасность, формируя образцовую христианскую жизнь прихожан.

Относительно пункта (б): (1) Протестантизм представляет собой почти чистый фидеизм, но он привел к рационализму; (2) протестантизм желает принимать в расчет только сверхъестественное, но он ослабил, более того, разрушил понятие Откровения; (3) протестантизм стремится освятить обычную мирскую жизнь, но он опошлил культуру, отрицая ее трасцендентность.

Относительно пункта (1): Реформаторы не были первыми, кто вынул Библию из-под спуда, как то утверждал Лютер и тысячи его последователей. Но справедливости ради следует признать, что они восприняли с пользой для себя тот мощный импульс и великий урок, который преподал им в этом деле Лютер: они читали Библию с жаром и вдохновением и понимали слово как воздействующую на нас силу Господа и неутомимо проповедовали Писание, строго придерживаясь его буквы.

Протестантизм, даже в лице самых либеральных своих приверженцев, и в наши дни на практике оказывает величайшее уважение Святой Книге. Правда и то, что пример протестантов и необходимость защищаться от их влияния вынудили католиков углубиться в чтение Библии, хотя вплоть до наших дней они делают это в недостаточном объеме.— Но и здесь также в свою очередь обнаружилась грозная опасность еретической односторонности: протестантизм желал радикально изгнать из религии философию («распутница-разум») (фидеизм): он желал быть религиозным только непосредственно библейски, и за ним числятся большие успехи в деле открытия библейских категорий. Однако нельзя отрицать того факта, который ученые евангелической конфессии всегда ставили себе в заслугу, что протестантизм, его церкви и особенно его богословие, начиная с XVIв., всегда находились в тесной связи и в зависимости от новейшей философии своего времени.

Кроме того, в протестантизме явленная Библией религиозная действительность рассматривалась односторонне: Лютеру (да и всему протестантизму) не хватает понимания центрального положения, которое занимает сакраментальный элемент в Евангелии и Церкви. Хотя Лютер признавал и отстаивал крещение и евхаристию, но в общем-то он придавал значение только «слову» Писания.

Впрочем, даже одностороннее почитание Библии только как религиозного авторитета имело важные последствия: начиная с религиозной (не научной!) оценки Лютером частей библейского канона вплоть до необозримого множества современных протестантских критических работ по библеистике, протестантизм из-за парадоксального, но последовательного кризиса подвергся рационалистической опасности полного перетолкования всего, что есть в Писании, будь то образ Господа, или его учения, или крещения,— вплоть до научного разрушения исторической ценности и единства Библии вообще.

Относительно пункта (2): Самая глубокая причина этого кризиса заключается в том, что восставать против Откровения значит просто противоречить самому этому понятию. В царстве естественного протест против существующего порядка иногда находит себе оправдание. В царстве Откровения, которое в принципе не зависит от человека— как часто подчеркивали это именно религиозные новаторы!— никогда не может быть права на такой протест. В царстве естественного болезненные явления могут привести к гибели организма. В царстве христианского сверхъестественного Откровения этого не может быть. Ибо сказано, что врата ада его не одолеют, и оно есть живой Христос в образе Церкви: ибо Церковь в своей сущности никогда не отпадала от истины и святости Откровения. Святая Церковь есть также и Церковь грешников. Многое в ней и даже в ее иерархии подвержено греховности; но в своем ядре, охраняемом Святым Духом, Церковь не может стать греховной и отпасть от истины.

Нестроения, связанные с Церковью, и нестроения в самой Церкви и даже затемнение ее учения хотя и делают необходимой критику и требуют реформирова ния, но— внутри Церкви как целого; они никогда не могут оправдать отрицания или раскола самой Церкви, даже в том случае, если эти нестроения принимают такие ужасающие размеры, как это было на исходе средних веков. Вот почему ни одно явление в истории Церкви парадоксальным образом и в противоречии с поставленной целью не способствовало в такой мере затемнению понятия и порядка Откровения, как протестантизм, который бросился в атаку на Церковь как раз во имя этого Откровения92.

Относительно пункта (3): (обмирщение культуры). Протестантизм всячески подчеркивал достоинство гражданской профессии как службы Господу. Вопреки утверждениям протестантов это совпадает с принципиальным католическим воззрением. Правда, следует признать, что в средние века это воззрение значитель но поблекло. Кроме того, протестантизм стремился и в определенных рамках достиг того, что многократно упускало из поля зрения средневековье: он деклерикализировал полноценное христианское благочестие, что было его огромной заслугой. Протестантизм в согласии с Евангелием сформировал светского мирянина-христианина. Но и здесь односторонняя установка протестантизма часто вызывала результаты, противоположные намерению: да, существовали такие крупные движения, как кальвинизм, методизм и пиетизм, которые достигли поразительно глубокой христианизации всей общественной и частной жизни захваченных этими движениями масс, но это не было правилом. Более того, в течение нескольких веков вместо вовлечения гражданских и светских элементов в сферу благочестия, был достигнут обратный результат: обмирщение. Доказательством может служить направление развития современной культуры. Протестантизм так громко и так часто хвастался отцовскими правами на эту культуру, что не приходится сомневаться в методологической корректности сформулированного выше тезиса.

Это позволяет снять с католицизма часть вины за опасную секуляризацию современной культуры, но это не изменяет диагноза: католицизм каждый раз проигрывал там, где ему не хватало силы или смелости удержать культуру в рамках христианской миссии, или там, где он даже не пытался это сделать.

Весь трагизм кризисных феноменов, тесно связанных друг с другом, обнаруживается в принципиальном отношении Лютера к религии. Как и в процессе развития его личности, так и в его системе, теоретическому объяснению противостоит опыт и устремления человека. Речь идет о постижении Бога, об акцентиро вании Бога и единственно Ему принадлежащей способности действовать, а человек уничтожается. И все-таки в центре оказывается стремление человека. Объективное начало, богобоязненность и богопочитание не образуют принципиальной основы. И таким образом точка зрения на явно желаемое роковым образом запутывается и становится фактически антропоцентрично-моралистической, а не теоцентрической. Результатом оказывается все боvльшая набожность, но не сущностная религия. Возникает в общем-то гротескная ситуация, вызывающая жалобы самих христиан-евангелистов: религия из «единственно веры» приводит к воззрению, согласно которому правильно живущий человек и есть добрый христианин.

4. Пример Лютера показывает опасность одностороннего субъективизма, немецкой страсти к партикуляризму.— Немецкая слабость обнаруживается и в том, что у Лютера отсутствует чувство политической формы. Он не видел, что невозможно построить всемирную христианскую общину, исповедующую одно и то же учение, на столь узком и нечетко очерченном фундаменте, каким является его в известной мере (несмотря ни на что) «спиритуалистически» окрашенное понятие Церкви93.

Лютер в своей односторонности придавал излишнее значение требованиям собственной совести и Писанию, но обнаружил очень мало понимания исторически сложившейся традиции. Он разорвал связи, на развитие которых потребовались столетия. Хотя молодой Лютер очень тонко чувствовал различия богословского и церковного мышления различных эпох, ему не хватало понимания открывающегося в этом процессе органического развития, иными словами, божественного закона. Опираясь на познания в истории, которые в те времена в силу необходимости были весьма недостаточными, его ученость претендовала на господство над жизнью: почти двенадцать или четырнадцать веков он выбрасывал из развития как противоречащие самой сущности основанной Христом Церкви.

С точки зрения гуманитарной науки, перед нами попытка отдельного человека совершить прыжок на 1400 лет назад, чтобы найти там живые исходные точки, определявшие содержание и жизненный ритм Церкви в первые столетия; попытка, с самого начала обреченная на неуспех. Богословски она предполагает, что Господь с самого начала ввел Церковь в заблуждение.

5. Результатом деяний Лютера не было, как он сам полагал, восстановление раннего христианства, но (в уже упомянутом смысле) революция. Многие протестанты признают это, хотя и толкуют по-разному. Тем самым отпадает то оправдание, на которое так любил ссылаться Лютер. Это признание протестантами революционности протестантизма — самое сильное опровержение притязаний Лютера, если придерживаться догматически-однозначного понимания христианства как имеющего единое учение, как полагал и Лютер. Если же не считать единство учения основой существования христианства, то Реформация как доктрина все равно теряет смысл. Она низводится до чрезвычайно важной, но случайной исторической точки отсчета, до тезиса, который следует снова и снова развивать, снова и снова наполнять содержанием. Таково логическое следствие Реформации; но это не исполнение, а прекращение Реформации.

6. Напомним еще раз, что в сочинениях Лютера много ценного и великого для христиан: центральный христианский догмат о божественной вере в Иисуса Христа Распятого, спасающей от гибели в грехе; высокая оценка Библии; ее многостороннее красноречивое изложение; религиозная серьезность Лютера, стоящая под знаком Креста. Положительное воздействие на католическую Церковь оказали призыв к католикам и их духовным пастырям пробудиться для практической деятельности и вызванный соперничеством конфессий контроль за жизнью Церкви, способствовавший постепенному устранению прежних нестроений.

Но и множество дурных вещей были результатом возникновения лютеранства: путаница в лозунгах и решениях и взаимная вражда и травля конфессий ослабили религиозную мощь христианства. Самое глубокое сожаление вызывает то обстоятельство, что христианство было расколото, т.е. была нарушена ясная воля Создателя. Церковь была ослаблена, ее миссионерская деятельность значительно заторможена. Это ослабление привело к беспрепятственному росту неверия. Вэпоху Просвещения эта тенденция проявилась, в XIXв. стала фактом. Ужаснейшим и нагляднейшим образом она проявилась в Германии, которая со времен Реформации оказалась расколотой на два враждующих христианских лагеря.

Однако, несмотря на человеческую слепоту и упрямство, силою Завета Иисуса Христа (Ин 17, 21 слл.) Господь может воссоздать единство Церкви, и в наши дни множатся признаки исполнения христианской заповеди любви между братьями, разделенными по конфессиям.

7. Когда речь заходит о «спиритуализме», то и это слово следует понимать правильно. Лютер, конечно, не был спиритуалистом. Я применяю это определение к его приверженцам. В полном смысле оно может быть отнесено к сектантам типа «мечтателей» (в наше время тому имеется много примеров); что же касается Лютера и вообще крупных Церквей Реформации, то там заметно не только глубокое стремление ограничить церковную религиозность внутренним миром человека, но и склонность недооценивать ее плотское, вещественное, видимое проявление, считать тот или иной конкретный благочестивый поступок чем-то чуть ли не вредным или малосущественным. Нет никакого сомнения, что это идет вразрез с общим содержанием Писания.

Правда, что большая вина за этот умеренный спиритуализм лежит на католицизме. «Спиритуалистический» элемент Реформации был понятной реакцией на засилье «вещественных» форм проявления благочестия в позднем средневековье, а также на определенные богословские воззрения, которые привели к грубо наглядному, даже неправильному совершению таинств, к раздуванию церковного аппарата, к непомерному числу паломничеств, к торговле индульгенциями— т.е. к самонадеянному вмешательству в потустороннее Божие царство усопших.

8. Во всех приведенных выше рассуждениях мы не развивали тему «Лютер как католик», которой лишь слегка коснулись в начале. Но обойти ее нельзя. Мы назвали фундаментальными различия между религиозными принципами Лютера и его богословскими формулировками, поскольку эти последние не всегда представляют собой адекватные описания первых. Они к тому же решительным образом расходятся друг с другом. Как мы сказали, у Лютера нет единого учения. Поистине невероятная противоречивость, от которой 400 лет страдает наука о Лютере, обосновывает этот тезис и одновременно демонстри рует его важность. Следует особо подчеркнуть, что из главного тезиса Лютера— об оправдании только через веру— не следует с богословской необходимостью его отказ от иерархически-сакраментальной Церкви.

В этой связи особое значение приобретают два вопроса: (1) Как примирить звучащие на публике формулировки об оправдании с внутренними преобразованиями? (2) Как соотнести исключительный характер радикальных тезисов о полной недееспособности человечес кой воли, развиваемых в книге «О рабской воле», с другими его высказываниями, сделанными до и после публикации этого сочинения, с убежденностью в том, что способность к действию есть божественный дар, и Господь требует от людей соучастия в делах земных? Главная идея Лютера, от которой он никогда не отрекался, мысль о том, что ничто не послужит и не может послужить ко спасению души, кроме как Бог, Его благодать, что спасение возможно только в вере,— тезис просто католический. Другие же его формулировки, например та, где говорится о «пребывающем грехе» в оправданном человеке, которую Лютер выдвинул, опираясь на Послание к Римлянам св. Павла, и тем самым его знаменитая формула «iustus simul et peccator» [одновременно грешник и праведник] вполне допускают католическое истолкование, ибо параллели к этому тезису мы можем найти, к примеру, у св. Бернарда или у кардинала Поля.

Если осмыслить все сказанное выше, то проблема, которой мы уже касались, заключается в необходимости вычленить из этой огромной области собственно Лютера-реформатора и соотнести его доктрины со всем содержанием Писания, внеся в лютерово наследие соответствующие корректировки. Чтобы это произошло, понадобится огромная работа обеих конфессий. Но в наши дни уже не кажется утопией утверждение, что католический Лютер есть действительность в значительно большей мере, чем полагали ранее. В вопросе об оправдании мы продвинулись уже достаточно далеко. Но и в вопросе об авторитете Писания по сравнению с Преданием, в вопросе о таинствах по отношению к слову, в вопросе о типе церковной иерархии и церковного авторитета лютеранство и католицизм отнюдь не противостоят друг другу. Церковно-исторический фактор первостепенной важности (обнаружившийся только под конец нашего странствования через столетия) заключается в том, что католические исследования только в наши дни по-настоящему поставили перед собой вопрос о сущности Реформации. И поставив этот вопрос, выяснили, что необходимо заново продумать и собственные позиции, острее и глубже постичть сам католицизм, чтобы понять, что многие высказыва ния Лютера отнюдь не являются еретическими. Чем более тщательно и по справедливости мы отделяем недостаточные теоретические выводы и практически -церковные представления позднего средневековья от легитимно католического и исконно христианского элемента, тем чаще нам открывается более плодотворное, чем прежде, истолкование Лютера. И сам Лютер, и его последователи по важным пунктам до сегодняшнего дня без необходимости и несправедливо считаются более некатолическими (в смысле антипапскими и антиримскими), чем они были в действительности. Лютер— более католик, чем мы полагали прежде.

9. Но если и теперь мы не можем обойти молчанием вопрос о «вине», мы должны во всяком случае ограничить ее действительные масштабы и снять остроту постановки вопроса более возвышенным, историческим, подходом. Мы должны еще раз отдать себе отчет в том, с какой неотвратимостью произошел раскол веры в XVI столетии, захлестнувший весь Запад. Мы говорим о неотвратимости, потому что возникновение и сила этого раскола объясняются тысячью глубоких, явных и скрытых, старых и новых причин, столетиями накапливав шихся во всей жизни: это и наследственная предрасположенность, и приобретенные дурные привычки, и ложно направленные благие намерения, и зашоренность, и озлобление, и безволие, и капризность, и упрямый эгоизм, и недостаток веры, и поблекшая любовь. Давайте посмотрим фактам в лицо! Присмотримся к ним со всей внимательно стью! Только слепой может полностью отрицать духовные и культурные ценности прошедших 400 лет— столетий конфессионального раскола; и только тот, кто ужаснейшим образом выхолащивает понятие «провидение», станет отрицать, что это время имеет смысл в Господнем плане спасения.

Но это не уничтожает разделения Церквей. По сей день самым разрушительным и вредным феноменом в истории Церкви остается раскол и тот раздор и ослабление, которые он принес христианству. Необходимо отдать себе отчет во всем трагизме ситуации! Это укрепит в нас чувство ответственности, которое не позволит нам прибегать к насилию и произволу, но заставит относится к подобным вещам с величайшей осторожностью. Тогда примирение конфессий приобретет самостоятельную внутреннюю ценность, избавит процесс примирения от атмосферы расчетливых уловок, деловых соображений и только внешней терпимости и сделает вопросом совести, более того, сердечной склонности. Единственная гарантия сохранения и защиты конфессионального мира, единственный путь к воссоединению христиан есть всеобъемлющая христианская формула истинной любви, дабы мы «истинною любовью все возвращали в Того, Который есть глава Христос» (Еф 4, 15). Только при таком подходе проблема будет решена по завету апостола, ибо сказано: «Да будут все едино» (Ин17,20).

 

Вторая глава

Католическая реформа

§85. Общая характеристика

1. Обзор истории Реформации XVI в. не может не произвести на католика самого удручающего впечатления. В сущности, в то время католики терпели одно поражение за другим. Многие полагают, что виной тому была потрясающая воображение слабость католичества. Означает ли это, что сила католицизма была исчерпана?

2. Исторические труды, написанные протестантами, сделали расхожей концепцию, согласно которой XVI в. и первая половина XVII в. рассматриваются как Реформация и Контрреформация. Но помимо Контрреформации (§87 сл.) имеется и другая альтернатива Реформации, и она даже важнее для Церкви и ее истории. Речь идет о католической реформе94.

Чудовищная реальность упомянутого католического бессилия и победное шествие Реформации не должны заставить нас забыть о католической реформе, необходимо рассматривать оба эти фактора одновременно. И, кроме того, следует обратить внимание на пробуждение новой католической жизни. На фоне всемирно-исторических событий ростки новой жизни (несмотря на отдельные значительные успехи орденов, знаменитых проповедников и мирян) кажутся едва заметными. Но новое возникло, начало было положено, и результат во второй половине XVI века и в XVII веке оказался весьма впечатляющим.

I. Католическая реформа в XVI веке

1. Католическая реформа XVI в., о которой мы будем говорить ниже и которая должна была привести к успеху, имеет самостоятельные внутрицерковные корни, является позитивным достижением католицизма; она не была вызвана протестантскими нападками. Доказательством может служить тот факт, что первые шаги в направлении католической реформы были сделаны хронологически еще до Реформации, не говоря уже об упомянутых выше позднесредневековых попытках обновления, предпринятых приходским духовенством и клиром орденов; не говоря уже о феноменах простонародного благочестия, которые, несмотря на все свои недостатки, были все же подобны добрым семенам, посеянным в укромных местах и принесшим богатый урожай. Другие факторы, которым обязана своим внутренним возрождением католическая Церковь, возникают независимо от нее (Игнатий и его орден; Тереза Иисусова, §§88, 92). Итоги этого развития не были исключительно негативно-защитного характера. Во многом они были позитивно-конструктив­ными: речь идет о возрождении католического благочестия.

2. Наряду с этим, как нам хорошо известно, уже в XVI в. шла глубинная работа над реформой внутри Церкви, атакованной протестантизмом. Доказательством служит весь комплекс «причин Реформации», которые сделали реформаторский протест поистине неизбежным. Сейчас трудно понять внутрицерковное сопротивление жизненно необходимой реформе, особенно со стороны курии (Собор: §89); но именно это доказательство особенно весомо. Протестантские нападки пробудили католицизм от безволия; можно сказать, вынудили его проводить и ускорять реформу, постоянно сохранять бдительность, искать и находить правильные ориентиры. Возникла угроза гибели, и католические жизненные силы реагировали на нее. На Тридентском соборе это противодействие было особенно наглядным.

3. Это стремление, эта тяга к жизни есть, в сущности, не что иное, как неотторжимо присущая Церкви сила внутренней святости. Именно она явилась материнским лоном всего обновления, в конечном счете— предпосылкой и залогом успеха. Как во всех поворотных пунктах церковной истории, она и теперь проявилась в новом, более сильном подчеркивании аскезы; ответом на обмирщение были новые требования и новые проявления высокого служения. Слово «аскеза» следует понимать здесь в самом широком и самом глубоком смысле. Католическая theologia crucis [богословие креста] была реализована строго буквально, без всякого спиритуалистического выхолащивания. Разумеется, речь идет о theologia crucis, которая помнит о триумфально Воскресшем. Следует также добавить, что и после того, как удалось расширить сферу реформы, таинство — надежно сохраненное учением — лишь в недостаточной мере смогло занять свое место в спиритуализме95; тем самым морализм получил некоторые шансы. Нельзя также забывать, что из-за религиозно-нравственного одичания, которое в XVI в. постоянно распространялось, прежде всего в Германии, задача могла быть поставлена лишь в таком элементарном виде; часто (и даже довольно длительное время) приходилось мириться с удовлетворением всего лишь рудиментарных требований. Другим насущным требованием на фоне безбрежного беспоряд­ка стала самая элементарная катехизация и исполнение обрядов.

Но коренной перелом в творческих кругах обнаружит совсем другой облик католичества и вскоре положит основание для свершения высочайших подвигов веры; мы это увидим.

Однако вначале, в эпоху Ренессанса и перед лицом часто нерелигиозной критики со стороны ослабевших в вере гуманистов, программа заключалась не в том, чтобы критиковать других, но в том, чтобы улучшить самих себя; изменять не учреждения Церкви, но их представителей. Главным злом было обмирщение клира; поэтому девизом обновления была реформа духовенства.

Снова и снова приходится в нашем анализе напоминать о действительности «communio sanctorum» [общения святых]: великая литература и приведенные ею в движение мистико-аскетические круги; конгрегации, которые объединяли людей, искавших «божественной любви», «евангельских советов» и «радостей молитвенной жизни» (Джустиниани) были в чем-то похожи на сверхъестественный живительный поток, который изливается после засухи на бесплодную землю, заставляя пустыню плодоносить.

4. При всей осторожности и при всех дальнейших уточнениях можно все же сказать, что работа над внутрицерковной реформой велась в неожиданно крупных масштабах, хотя и по-разному в различных странах. Само это различие служило убедительным доказательством того, насколько важную роль играет церковная организация в религиозной жизни. Различное развитие в Германии, с одной стороны, в Италии и Испании, с другой стороны,— яркие тому примеры. По ту сторону Альп всеобщее обмирщение зашло намного дальше, чем в Германии; курия и сенат кардиналов были подвержены ему в уже известной нам скандальной мере. И все-таки оказалось, что религиозное католическое обновление в Германии протекало намного медленнее, чем на юге, и во многом его пришлось осуществлять иностранными силами.

Частично это можно объяснить следующими обстоятельствами: (1) Несмотря на обмирщение, итальянцы, в основном, не посягали на неприкосновенность Церкви и ее учреждений, на божественно установленный авторитет, на объективные средства благодати. В Германии, напротив, распространилась лично-субъективная позиция по отношению к благочестию. Само собой разумеется, что этот эпитет следует понимать не только как уничижительный, хотя он и имеет в виду поведение, определяемое ослаблением связи с авторитетом, преимущественно внелитургической религиозностью и излишним доверием к заслугам. Но ведь и на юге такое поведение нашло множество подражателей. С другой стороны, благочестие немцев отличалось той значительно большей серьезностью, о которой говорит Клеменс Мария Хофбауэр. Однако решающим обстоятельством оказалось все-таки преобладание личного элемента— постольку, поскольку в Германии намного более сильным, чем на юге, было пренебрежение к церковному авторитету, олицетворяемому Римом. Ведь представителями церковной иерархии в самой Германии были в основном князья, а они слишком несовершенно и отнюдь не привлекательно являли собой церковный авторитет. (2) Вторая причина заключалась в том, что антикатолическая Реформация привлекла на свою сторону большую часть национальных сил, в то время как католицизм растрачивал себя на малопродуктивную защиту— в его распоряжении было очень немного положительных и уж совсем мало творческих сил. Вот почему в католически-религиозном смысле Германия была истощена значительно больше, чем Испания, Италия и даже Франция. (3) Начиная, примерно, с середины века непосредственной причиной церковно-религиозного бессилия в Германии оказывается поистине невообразимая нехватка священнослужителей в результате хаоса, вызванного Реформацией. И морально-религиозный уровень этого обескровленного сословия (не говоря уже об уровне богословском) был поистине ужасающе низок. Работа над внутрицерковной реформой, которую вели на юге образованные немецкие священники (германики) и их иностранные собратья, потребовала героических усилий и преданности делу; им пришлось вести изматывающую ежедневную борьбу за каждую малость в удручающей обстановке бесперспективности, растянувшейся на долгие годы.

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 


Похожие статьи

Лортц Й - История церкви