Лортц Й - История церкви - страница 70

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 

5. Такой расстановке сил соответствовало и церковное самосознание на севере и юге Европы— фактор, который, по нашему мнению, является определяющим в развитии католической Церкви. Положение католиков в Германии после атаки Лютера сильно напоминало положение разгромленной армии. Правда, в какой-то степени католики начали оправляться от поражения и подчас проявляли достойную восхищения верность Церкви. Но все-таки работа слишком долго была направлена только на оборонительные цели, к тому же велась беспорядочно, в ней было больше рвения, чем точной направленности и ясности. Не хватало великого чувства уверенности и осознания своей мощи, ведь его дает только наличие резервов. Кроме того, курия подчас сильно разочаровывала даже самых своих верных защитников на севере. Епископ Фрайзингский Марий, посвятивший всю жизнь борьбе против Реформации, был настолько разочарован, что в 1538 г. заявил о том, что потерял веру в спасение. Капитул Базельского собора ясно высказался в том смысле, что считает победу Реформации окончательной. Кохлей и Экк, которые отдали жизнь преданному служению Церкви, на закате дней выражали глубокое разочарование в результатах своих усилий (§90).

Насколько же иначе обстояло дело на юге! По крайней мере, в церковных руководящих кругах, близких к папе и курии. Конечно, там до тридцатых годов и даже, что касается Павла III и Юлия III, вплоть до сороковых и пятидесятых, ужасающе слабо отдавали себе отчет в той опасности, которую Реформация несла Церкви; слишком медленно осознали там всю серьезность религиозной борьбы, веры и молитвы противной стороны. Для Льва X конфликт представлялся поначалу попросту сварой монахов; в своем театре он привык смеяться над такими фарсами. Потом дело веры было практически принесено в жертву партийно-политическим соображениям (Фридрих Мудрый— кандидат в императоры от курии, см. §81). В конце концов, торжественно осудив Лютера, в Риме вообразили, что избавились от опасности. Понтификат Климента VII, в свою очередь, имел сугубо политический смысл: религиозно-церковную угрозу с севера он считает настолько ничтожной, что заключает союз с Францией и Миланом против императора, вынуждая его тем самым отложить в долгий ящик борьбу с опасным нововведением. Не иначе ведет себя и католический король Франции, который руководствуется чисто политическими и эгоистическими интересами, разве что менее последовательно. Спустя долгое время после того, как курия пересмотрела и изменила такую позицию, Павла III обуял прежний дух, когда он в середине января 1547г. внезапно отозвал свои войска (хотя и присланные всего на полгода) со Шмалькальденской кампании и переметнулся к французам; пользу из этого извлекло только лютеранство. В те времена политические колебания папы были спасительными для церковного нововведения.

6. Но, с другой стороны, эта ужасная картина не должна заставить нас позабыть об истинном величии другой стороны ситуации. В той само собой разумеющейся уверенности, с которой глава Церкви и ее дальновидные богословские защитники в те времена ужасного крушения сохраняли верность всему существенному, что донесла традиция, эта их безусловная, само собой разумеющаяся слепая вера в непогрешимость Церкви поражает воображение. Даже в самых честных кругах Италии, глубочайшим образом уязвленных церковными нестроениями и действительно знакомых с протестантизмом, как, например, кардинал Контарини, словно бы отсутствует ощущение того, что совсем близкая угроза может осуществиться. Впрочем многими настойчиво и даже резко высказывалась мысль о плачевном положении Церкви, чей глава (Лев X) предается игре, развлекается музыкой, охотой и хохочет над выходками шутов вместо того, чтобы печься о нуждах своей паствы (Тицио Сиенский). Некоторые проповеди первого периода Тридентского собора переполнены такого рода жалобами.

Тем не менее большинство разделяло убеждение, что Церковь стоит неколебимо96. Можно утверждать, что именно эта непреклонная твердость и уверенность в своей неуязвимости спасла жизнь католической Церкви в Италии. Уже следующее столетие с непреложностью доказало это. Когда различные протестантские вожди, включая Кальвина и сторонников его конфессии, прилагали огромные усилия, чтобы поправить свое пошатнувшееся из-за внутренних ересей положение, Церковь, которую провозгласили мертвой, обрела новую силу. Она не только пережила гибель целой эпохи; посреди этого конца света и в течение всего того гибельного времени она произвела нечто великолепное; начав с малого, она сотворила два столетия святых. Вряд ли когда-нибудь внутренняя неотторжимая сила Церкви подтверждалась с такой убедительностью, как в этом факте. Непреклонная вера во все существенное, что сохраняет традиция, нашла себе и здесь блестящее оправдание.

7. Все это остается правдой даже тогда, когда мы настойчиво напоминаем себе, что грандиозная внутрицерковная реформа далеко не устранила нестроения в Церкви, как не устранила она их причин в среде высшего клира; ей также не удалось сделать доступной католикам проповедь о Распятом и о вере в Него по Его святому слову. Слишком уж буквально воспринимали тогда церковную революцию только как ошибку. Слишком мало прислушивались тогда к поставленным ею искренним вопросам; а те, кто слышал эти вопросы, как, например, Контарини или Серипандо или десяток других, кто с новым пониманием прочитывали Послание св. Павла к Римлянам,— оставались в меньшинстве.

Что касается сторонников нового, то они, напротив, упорствовали в своем ослеплении (не в последнюю очередь это было вызвано отсутствием католического понимания) и не видели, что в старой Церкви с очевидностью сохранены те основные принципы, которые они же сами и отстаивали, и что определенные богословские тезисы ждут только некоторого очищенного толкования, чтобы стало ясным, что и под этой оболочкой спрятано зерно подлинной евангельской истины.

II. Папство и реформа

1. За исключением папы Адриана VI (§87) папство, как мы видели, поначалу не принимало участия в католической реформе, которая с таким трудом пробивала себе дорогу. Только разорение ренессансного Рима в 1527г. («sacco di Roma», §86, 7) создало негативную предпосылку для участия пап в деле реформы. При Павле III, происходившем из весьма сомнительной ренессансной среды (отношения его сестры Юлии с Александром VI), реформа начала обретать силу; некоторые из ее предприятий уже имели долгосрочное значение: Тридент; утверждение ордена иезуитов. На фоне остальных сил, которые частично добились поразительных успехов и путем совместных действий создали и распространили плодотворную атмосферу церковного обновления, эти два фактора приобрели выдающееся значение. Главным центром внутренней реставрации папство стало при Павле IV (хотя именно он своей войной с Испанией и деспотическими методами нанес огромный вред церковной реформе).

2. Подобно тому как в средние века стремящиеся к религиозному обновлению и прогрессивные движения никогда прямо не исходили от папства и епископской иерархии, но зарождались в менее высоких кругах communio fidelium [сообщества верных] (Клюни, цистерцианцы, нищенствующие ордена, §§47, 50, 57), так же обстояло дело и теперь; но всякий раз только присоединение к папству позволяло средневековым движениям активизировать свои глубинные силы и достичь организационной прочности. XVI век подтвердил это правило.

3. Силы, стремившиеся к реформе, были различного характера, партии реформы отличались многообразием. Поскольку они никогда не имели каких-либо «либеральных» установок, тем паче никогда не были склонны к гетеродоксии (как были склонны к ней некоторые направления евангелизма, §86), постольку для всех них характерно полное присоединение к Церкви и подчинение ее авторитету. Гуманизм эразмианского толка, взятый сам по себе97, по этой причине выпадает из ряда. Индивидуалистически углубленная ученая религиозность Эразма была бледным католицизмом, его католическая позиция— в некоторой степени сломленной. В рамках общей платформы партии реформы охватывали, таким образом, целый спектр католических возможностей: необходимость реформы осознавали и воцерковленные гуманисты, участвовавшие в соборах (включая партию экспектантов, §90), и Павел III, который колебался между личной светскостью и склонностью к лавированию, с одной стороны, и религиозно-церковным служебным рвением, с другой, и богословы— литературные противники Лютера, занимавшие теоретически строгую позицию, и иезуиты, которые вели многообразную работу по осуществлению реформы, и даже инквизиция, проявлявшая ригористическую строгость в своих начинаниях. Кардинал Садолет требовал применять против реформаторов мирные средства; кардинал-гуманист Контарини сочинил смелый манифест реформы, обличавший церковные нестроения и призывавший вернуться к христианской жизни (и этот манифест был лишь одним из многочисленных примеров такого рода литературы). Но папа Павел IV, например, высказывается за беспощадное применение пыток. В благочестии того времени можно различить два вида: мистическое (в определенном смысле узкие кружки ораториумов, §§86, 92, и некоторые из эремитов; Тереза и испанские мистики) и активное (Игнатий и его орден).

4. Для исторического анализа особенно важно понять, что внутрицерковная реформа пробила себе дорогу несмотря на мощное сопротивление со стороны самой Церкви и многочисленные ответные удары противников. Игнатий Лойола еще в 1555 г. категорически высказался о необходимости радикального реформирования папства и курии. Высказывания св. Петра Канизия и некоторых других сторонников внутрицерковной реформы даже в 70-х годах звучат так, словно никакая работа в направлении реформы еще и не начиналась. Ответные удары противников реформы суть не что иное, как очередные публичные высказывания еще не преодоленных ренессансных взглядов, политические инвективы и сведение личных счетов внутри Церкви. По ним можно судить, насколько большим был урон, нанесенный католицизму духом политики и общепризнанным прагматизмом Ренессанса.

а) Препятствовала реформе прежде всего папская династическая и светская политика. А курия возражала против созыва собора, поскольку ожидалось, что на нем пойдет речь о реформе, которой чиновники курии опасались более всего98. Вот почему страстные попытки Адриана IV расшевелить курию оказались безрезультатными, и Адриана не только не поняли, но оказали ему сопротивление; вот почему еще в 1534 г. смог стать папой такой человек, как Павел III, вот почему даже самый строгий среди строгих иерархов Павел IV впал в недостойный непотизм; здесь же заложена причина того, что сомнительный в нравственном отношении дель Монте даже в 1550 г. смог быть избран на папский престол (Юлий III), что даже Пий IV (1559_1565), столь выдающийся папа последнего периода Тридентского собора, был человеком, ведущим светский образ жизни.

б) Такое же впечатление почти неискоренимого зла производит жизнь некоторых католических дворянских соборных капитулов в Германии и огромного количества равнодушных и нравственно небезупречных епископов в Польше и во Франции еще в 60-е годы и много лет спустя. Позиция клира в некоторых местах настолько бездуховна, нравственно неустойчива, как будто никогда и не было Реформации, как будто Церковь не раскололась на две половины, как будто она не борется за свое существование и ей не угрожает гибель. Материала, который можно привести в доказательство этого тезиса, ужасающе много. И он показывает, как мало было сделано Тридентским собором, который все-таки принял спасительную принципиальную реформу, и сколько предстояло работы в последующие времена, чтобы провести ее в жизнь.

в) К сожалению, и спустя столетие, в конце XVI в., и позже эта слабость не была решительно преодолена: Урбан VIII (1623_1644) заботился прежде всего о княжеской пышности собственного дома (Барберини) и проявлял подозрительно активное участие в военных приготовлениях (строительство крепостей, оружейные фабрики, литейные мастерские). Или взять хотя бы Иннокентия X (1644_1655) с его двумя Олимпиями! Да и в епископатах князей Германии и грансеньоров французского двора продолжал существовать тот же дух. И он переживет даже «ancien revgime»: при Наполеоне целый ряд кардиналов так активно принимали участие в придворной жизни, что никому и в голову не приходило, что их глава, папа вселенской Церкви, пленен тем самым политическим узурпатором, при чьем дворе они вращались. И даже нравственно чистый Пий VI (1755_1799) в свои лучшие годы способствовал непотизму, прежде чем стать великим страдальцем и изгнанником Валенсии.

5. Итак, внутрицерковная реставрация XVI_XVII вв. является сложным и запутанным процессом роста. Не только ее силы поначалу переплетаются с силами Контрреформации (§90), причем таким образом, что именно решающие силы одного движения становятся самыми значительными факторами другого (иезуиты и папство), но и сам ход реформы во многом опирается на взаимопересекающиеся силы различных центров. Наиболее благоприятной и плодородной почвой была, без сомнения, Испания (§88). Испания и Италия — в разной степени — положили начало католической реформе. Но в Италии наряду с местными епископами, мирянами и священниками в эту работу энергично включились испанские силы, и произошло это значительно раньше, чем в ней принял масштабное участие религиозно-церковный центр— папство. И когда папство возглавило великое дело восстановления, оно осуществило его, опираясь в основном на испанские силы ордена иезуитов.

6. Чтобы показать соотношение сил и этапы этого строительства, мы предлагаем следующую хронологию. (1) Первый период. Самостоятельное католическое движение реформы. (2) Второй период. Контрреформация. (3) Третий период. Завершение всего дела (святые, а также искусство и миссии). Когда речь пойдет о первом периоде, т.е. о самостоятельной католической работе над реформой, мы сначала проанализируем ее силы (§86), а затем увидим, как с помощью этих сил Церковь осуществляла дело реформы (§87 слл.).

7. Сразу же оговорим важный момент, который ограничивает ценность внутрикатолической реформы. Он заключается в том, что ее развитие, отклоняясь от существенной исходной точки (энергичное участие мирян), пошло в направлении, определяемом благочестием орденов. Свершения Филиппа Нери, капуцинов и Франциска Сальского не снимают этого ограничения.

§86. Начало. Братства в Италии. Орден театинцев

1. Внутренняя реформа XVI в. есть прежде всего осуществление благочестивых упований позднего средневековья и тех многочисленных попыток провести реформу, о которых мы писали выше. Все это имело большое значение как стимул и традиция. Если нам будет позволено назвать важнейшим какой-либо один элемент общей многокрасочной картины, то таким элементом окажется тогдашнее народное благочестие; но при этом надо преимущественно иметь в виду не поверхностные вульгарно-католические его проявления вроде празднеств, паломничеств, торговли реликвиями, а возрождающееся благочестие мирян, таких, например, как Геерт Гроот (§70)99. Это благочестие сохранилось в различных кругах, о чем нам уже известно из вышесказанного. Что же касается братств, то они были в основном объединениями мирян, к ним иногда примыкали и духовные лица, но число их было весьма невелико. Например, несколько священников входило в кружок Джустиниани в Венеции или в генуэзский кружок (см. ниже, п. 2). Единственным религиозно творческим новообразованием того времени было знаменитое «Братство общей жизни»; члены братства, будучи классическими носителями devotio moderna и духовными наследниками Геерта Гроота, проявляли мирское благочестие в гуманистических формах.

Во всех ранних попытках реформы мы узнаем пробуждение простого христианского благочестия, программа этих ранних попыток укладывается в формулу «стремись к святости»; она-то и была самой глубокой основой внутреннего преображения Церкви. Еще одним впечатляющим доказательством этому служат различные итальянские братства 90-х годов XV в., дух этих братств на протяжении истории не раз являлся источником нового католического благочестия и церковности.

2. На начальном этапе оживления католического благочестия важная роль принадлежала Ораториуму божественной любви. Этот Oratorio del divino amore был совсем обычным церковным братством, одним из нескольких или многих, чьи объединенные усилия настолько укрепили церковно-религиозную жизнь, что оказали великую и длительную помощь всему церковному организму. С самого начала следует констатировать, что братства в своей деятельности руководствовались чувством здорового реализма: они весьма энергично занимались благотворительностью, т.е. требовали от своих членов братского служения ближнему. В 1494 г. Джироламо из Винченцы основал у себя на родине братство, которое должно был радеть о спасении души своих членов. Там же известный народный проповедник Бернардин из Фельтре основал ораториум св. Иеронима, который привлекал участников из высших слоев общества и стремилась к праведной жизни, занимаясь благотворительностью и наставлениями в благочестии. В 1497г. один мирянин (Этторе Вернацца) основал аналогичное братство в Генуе, которое также стремилось к праведности и ставило своею целью благотворительность и богоугодные дела; число допущенных в это братство священников было ограничено. Существуют архивные документы, подтверждающие тогдашнее название братства— «Ораториум божественной любви». Объединения того же названия возникают затем в Риме, Венеции, Падуе и Брешии.

В Винченце начиная с 1518г. развивал свою деятельность тамошний уроженец Гаэтано да Тьене100 († 1547г.). Вступив в Риме в Ораториум божественной любви, он начал работу по осуществлению реформы клира, которую провел в своем родном городе. Ему удалось основать группу в Венеции; в Вероне основателем ораториума был Джиберти, ставший позднее образцовым епископом. Сохранился список римского ораториума, датированный 1524 г.; среди членов братства мы находим епископов, папских камерариев и писцов апостольской курии, но наряду с ними фигурируют и имена мирян101; в этом же перечне значатся Гаэтано да Тьене и Джан Пьетро Карафа (п. 4).

Уставы братств (сохранились римский, генуэзский и брешийский) называют главной своей целью «сеять и насаждать любовь в наших сердцах». Это может показаться не слишком оригинальным девизом, но в действительности такой девиз чрезвычайно показателен. Ибо понятие «божественной любви» стало центральным лозунгом истинного христианства и высшего совершенства (см. выше, §85; Джустиниани даже написал трактат «Del'amor di dio» [«О божественной любви»]). В качестве средства для достижения этой цели членам братств предписывались следующие упражнения в благочестии: еженедельные собрания, на которых служили Святую мессу; ежедневные посещения мессы (или, по меньшей мере, присутствие при пресуществлении!); ежемесячное причащение Святых Таин102. Кроме того, члены братства были обязаны раз в неделю поститься и ежедневно читать семь раз «Отче наш» и «Аве Мария». Но прежде всего они должны были ухаживать за неизлечимо больными; таким образом, ораториумы стали основателями и попечителями многочисленных больниц для тех, кто заразился новыми инфекционными болезнями, завезенными из недавно открытой Америки; такие больницы были открыты в Риме, Неаполе, Виченце, Венеции и Брешии. В римском ораториуме состояло 60 членов, и они были обязаны хранить молчание о своем братстве.

Самым главным в богословском смысле обстоятельством было примыкание к Церкви как к единственной хранительнице истины и святости, и ораториумы считали это единство с Церковью само собой разумеющимся; точно так же они не подвергали сомнению различие между личностью и священным саном. По сравнению с ниспровергательской, в лучшем случае неплодотворной критикой со стороны индивидуализма и субъективизма позиция ораториумов выражала первичную объективную точку зрения в рамках обязывающей церковной общины103.

3. Особым средоточием возраставших церковных сил стала, как мы уже знаем, Венеция. И снова ревностное отношение к вере проявили городские круги. Томмазо Джустиниани, который еще долгое время спустя оставался в миру, собрал вокруг себя молодых людей, чтобы приобщить их к серьезной христианской жизни. Гуманистический идеал высоконравственной общинной жизни, который позже привел его в Камальдоли к эремитам, вдохновлял участников этого братства, среди которых был и уже упомянутый выше Винченцо Квирини.

Особое историческое значение придает этому кружку Гаспаро Контарини. Контарини был как бы связным итальянских сил реформы, центром церковной работы над реформой и при папе Павле III активно контактировал с лютеранами (§87). Вообще, следует заметить, что многие личности, которые в 20-х годах в Италии участвовали в работе над обоснованием и частично над осуществлением католической реформы, поддерживали друг с другом тесную связь; таким образом, они также являли собой важную силу восстановления Церкви. Тогда уже имелись не только внутренне родственные программы действий, направленные на достижение одной и той же цели, имелись настоящие «круги», стремившиеся к общей цели церковного обновления. Разумеется, между ними возникали и напряженные, подчас весьма и весьма напряженные, отношения (например, из-за изменения позиции Карафы, §91), но так или иначе, они знали друг о друге, поддерживали дружественные отношения, подолгу гостили друг у друга (например, Джустиниани гостил у Гаэтано да Тьене в Риме), чтобы при этом «стать всецело духовным»).

4. В общественной среде того времени, отмеченного проявлениями нового благочестия, мы встречаем множество групп обычных клириков, сыгравших значительную роль в проведении реформы. Орден барнабитов, основанный в 1530 г. Антонио М. Заккарией († 1539 г.), стремившийся к очищению нравов и учреждавший народные миссии, возник из одного миланского братства. В Венеции Иероним Эмильяни († 1537г.) с помощью театинцев основал орден сомасков (1532 г.).

Самым же важным событием стало основание членами римского ораториума Гаэтано да Тьене и Джан Пьетро Карафой ордена театинцев (1524г.)104.

Эти два человека олицетворяют собой два пути развития реформы. Гаэтано придерживался мягкого францисканского образа мыслей, действовал средствами убеждения, апеллировал к душевным потребнос тям верующих. Карафа же, который позже стал папой под именем Павла IV, применял инквизиторские методы Контрреформации.

Благодаря Гаэтано орден театинцев скоро стал образцом для всех участников движения. На него ориентировались многочисленные уже имевшиеся или возникавшие в то время общины, и все вместе они образовали некое клерикальное объединение, стремившееся к общей цели.

5. Собственно цель нового католического движения была задана изначально: необходимо было восстановить то, чего более всего не хватало Церкви,— заботу о спасении душ; это само собой разумеющееся попечение необходимо было сделать задачей каждого клирика, осуществить заново. Эту цель еще сто лет назад ставили многочисленные поборники реформы; они говорили об этом на синодальных собраниях областей и диоцезов, они писали об этом трактаты и буллы, в которых шла речь о создании нового клира, озабоченного спасением душ своей паствы (испытание при рукоположении; требование религиозного образования, устранение скандальной практики диспенсаций в курии).

В сочинениях того времени неустанно доказывалось, что необходимо снова вернуться к заповеданной Отцами Церкви упорядоченной жизни священства, дабы соответствовать потребностям времени («Stimulus pastorum» Вимпфелинга). Речь шла о том, чтобы восстановить в представлении верующих образ епископа как чистого сердцем пастыря. Многие выдающиеся мужи подавали в этом смысле благой пример прочим: Контарини и епископ Веронский Джиберти († 1543г.) весьма близки к этому идеалу.

Такова была атмосфера, в которой протекала целеустремленная работа ордена театинцев. Оба основателя ясно отдавали себе отчет в том, что из всех нестроений Церкви два были наиболее вредоносными и тесно связанными друг с другом: неправедный бездуховный клир и чрезмерное богатство. Поэтому орден ставил себе целью выкорчевать с корнем оба эти порока. Уже в венецианском кружке ни один из членов не имел бенефициев. Теперь же театинцы должны были, живя в совершенной бедности, служить образцом безупречного церковного священства, чтобы их пример способствовал обновлению всего приходского клира— сверху донизу. Те, кто в наши дни требуют от общин отказа от всяческих доходов, от недвижимости, даже от просьб о подаянии, следуют традиции, идущей от Гаэтано— этого пламенного почитателя св. Франциска Ассизского.

6. а) Обычаи упомянутых братств и устав ордена театинцев не содержали в себе никаких полемических элементов, никаких выпадов против протестантизма, они имели явно позитивную направленность. И в этом была их сила. Эти общественные образования следовали великому закону жизни, ибо жизнь возникает из малого. Чем глубже погружается она в тишину и покой обращенного внутрь становления, тем мощнее проявляется затем ее энергия.

б) Сотрудничество этих братств с гуманизмом во многих случаях непосредственно предопределялось личными контактами и мотивами. Гуманистическое благочестие, которое исповедывали эти круги, многими ложно трактовалось как протестантская крамола. В некоторых местах к нему примешивался довольно бесформенный «евангелизм», а также спиритуализм неоплатонического толка, известный нам по сочинениям Пико делла Мирандола (§76). Этот спиритуализм, который близок эразмианству в своей переоценке религиозной ценности образования, мог показаться в те времена подозрительным.

Но в кругах вышеназванных братств или других общин, в жизни которых принимали участие Микеланджело и его подруга Виттория Колонна, верность Церкви и ее учению оставалась нерушимой. (Хотя и здесь приходилось подчас преодолевать напряженные ситуации, примером чему может служить кризис в Италии вокруг Оккино.). В данном случае инквизиция ошиблась, проявив излишнюю подозрительность, как она ошиблась и в обвинениях, выдвинутых против кардиналов Мороне и Поля.

С другой стороны, подозрения тех, кто обвинял гуманизм в церковной некорректности, далеко не всегда были беспочвенными, и мы уже достаточно подробно останавливались на этом выше. Но вопрос о том, как следует точно определять роль гуманизма в развитии католической реставрации, имеет очень большое значение. Это особенно касается Италии, а также — в различной степени— и других стран, куда проник дух Ренессанса и гуманизма: общая атмосфера духовно-религиозно-культурного перерождения была чрезвычайно неоднозначной. Вот почему, пытаясь углубленно рассмотреть эту проблему, мы немедленно втягиваемся во все конфликты и расколы, которые таит в себе и продолжает провоцировать история гуманизма XV и XVI вв.

в) Положительная роль, которую сыграл гуманизм своим новым прочтением Священного Писания и «истинной древней философии»,— очевидна. Огромным достижением было издание полных собраний сочинений Отцов Церкви, особенно в Базеле и Париже; редакционная работа Лоренцо Валлы над текстом Библии, который ему удалось в значительной мере очистить (хотя, разумеется, далеко не полностью); издание Лефевром пятиязычной Псалтыри; издание Хименесом в Алькале Комплутенской полиглотты; издание Эразмом греческого текста Нового завета; новые возможности в изучении греческого и еврейского языков (Алькала, Лёвен, книги Рейхлина) — работы, проводившиеся в Испании, Франции и Германии. Все это было материальным средством передать богословско-религиозные идеалы древней Церкви тем современным силам, которые были способны к обновлению и восстановлению Церкви. Таким образом состоялось возвращение к первоначальному тексту чистых источников.

Уже Фичино (§76, III) стремился к религиозной реформе. Но как раз у него мы наталкиваемся на столь характерный для критических наблюдателей синтез обновленной христианской веры и античной образованности. Для Фичино и многих других «неоплатонический» Платон был великим святым, и, восстанавливая здание веры, они слишком сильно уповали на его благословение105. Так или иначе, существенное значение сохраняет самый факт выступления за религиозное возрождение. Через Пико делла Мирандола, который был другом Фичино, помимо всего прочего, устанавливается прямая связь с Савонаролой, и это обстоятельство наряду с принятием церковной реформы высвечивает всю проблему Церковь - культура, иными словами, проблему расхождения обмирщенной ренессансной культуры с Церковью во всей ее остроте. С другой стороны, штудии ученика Фичино Джона Колета, занимавшегося наследием Павла, приводят Эразма на путь «нового богословия» Писания и Отцов Церкви. Но тем самым перед нами снова встает вопрос, сформулированный выше, когда мы говорили о гуманизме и анализировали Эразма: насколько гуманистическое движение, начатое добрыми христианами и исповедуемое преобладающей частью христиан, было религиозно-христианским в своем ядре (в смысле Откровения Распятого) и способствовало укреплению Церкви? Иначе говоря: насколько далеко простиралась его тенденция поставить в центре человека? И не было ли оно католически творческим лишь там и постольку, где и поскольку его сторонники, живущие по церковным заповедям, использовали новые богословские средства, предоставляемые гуманизмом, для внутрицерковной реформы?

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 


Похожие статьи

Лортц Й - История церкви