Лортц Й - История церкви - страница 123

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 

б) Религиозное своеобразие и сила восточных монахов описывались и описываются во многих произведениях со времен первых житий или «Отеческих бесед» Кассиана, которые постоянно читал св. Фома Аквинский, или сочинений Кирилла из Скифополя (первая половина VIв.). Однако эти описания вскоре свелись к весьма жесткому литературному канону, так что бесчисленные дошедшие до нас жития «похожи как одно яйцо на другое» (Albert Ehrhard).

В любом монашестве изначально, со времен египетской пустыни, живет стремление к отшельничеству. На Востоке оно стало еще более значительным, чем на Западе. Как мы уже говорили, русское монашество, оказавшее многообразное и глубокое влияние на историю России, берет свое начало из пещер, которые вырыли во времена иконоборчества бежавшие из Византии монахи в горах под Киевом. Там и возникла затем знаменитая своими традициями Киево-Печерская лавра.

Наряду с собственно отшельниками на Востоке существуют кельи или кафизматы, отдельно стоящие немногочисленные дома для маленькой общины.

в) В течение столетий духовным центром была Святая гора Афон с ее монастырями, принадлежащими различным нациям. О ней следует сказать особо. Здесь имеется также известная еще с древности школа философии и богословия, в ней, в частности, учились компиляторы, составившие «Филокалию». Здесь возникла и Живописная книга, руководство для иконописцев. Живопись и резьба по дереву еще и сегодня преподаются на Афоне.

Святая гора и в наши дни является заветной целью паломников, хотя она доступна только для мужчин, женщинам запрещено ступать на полуостров. Почти каждая православная нация имеет здесь свой собственный монастырь. Кроме того, на почти недоступном крутом прибрежном обрыве в скалах имеется 16 пещерообразных келий. Здесь разрыв с миром кажется абсолютным: попасть сюда можно только с помощью подвесной корзины или по крючьям, вбитым в скалы.

4. а) С самого начала великим идеалом монаха была аскеза, разрыв с мирской жизнью, т.е. с семьей и имуществом, освященный молитвой, особенно общей молитвой по часам со Святой Евхаристией в качестве центрального момента литургии. Весь распорядок дня, включая еду, был сообразован с богослужением. Самоотвержение— это длительный процесс, требующий большой силы духа. В большинстве случаев он требует также опытного руководства, и оно действительно осуществлялось в разных формах, играя значительную роль в истории восточного монашества. Мы встречаем в этой истории примеры образцовых наставников, осененных особой благодатью.

б) Харизматически одаренные личности проявляли себя прежде всего в форме древнехристианского, развившегося на Афоне старчества, оказавшего особое влияние на Россию. Старец— это «духовный отец», руководитель духовной жизни на пути к высотам, он действует личным примером и ненавязчивым советом. Он и утешитель, и помощник в душевной беде. Старец живет в монастыре, или в пустыни, или же поблизости от монастыря. Не все старцы были монахами, были и харизматически одаренные миряне, которые таким образом осуществляли индивидуальную заботу о душе. Некоторые стали профессио нальными миссионерами. Многие прославились своею святостью.

с) Знаками добродетели всегда считались: бодрствование, соблюдение поста, молитва и слезы, иногда именно слезы превозносились как высшее проявление монашеской добродетели и даже как вся суть монашеской жизни.

Считалось, что монах и монастырь должны быть бедными: «Продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф 19, 21). Но отказ от имущества означал не только отказ от материальной собственности, но и внутреннее душевное самоотвержение.

Умерщвление плоти в «ангельской» жизни хотя и приводит к странным для нас явлениям, но и их, за некоторыми исключениями, не следует отвергать с порога как вредные для душевного здоровья386. Для русского человека эти формы аскезы каким-то таинственным образом оставались близкими в течение многих столетий: кровожадный деспот царь Иван IV Грозный мог жить как монах и в конце жизни действительно принял монашество.

Истинный восточный монах в своем монастыре «молчалив, по-детски чист в помышлениях, гостеприимен от полноты смиренного сердца, беден, непритязате лен, очень прост, но беззаветен в своем благочестии» (R. Pabel).

С конца XIVв., когда аскетическое рвение и стремление к отшельнической жизни ослабло, возник новый тип монастыря— «идиоритмический», где монахи должны были вести жизнь «по своему уставу». Каждый уединялся в собственной келье. Для праздников имелась общая трапезная; литургия, конечно, служилась совместно (иногда только по воскресеньям). Бывали периоды, когда этот тип монастырской жизни получал особое распространение387. Когда начались злоупотребления, количество таких монастырей было сокращено (в том числе и принудительно)388.

5. а) Из первоначальной идеи отшельнического героизма (вести борьбу с диаволом вместе с победоносно Воскресшим) сформировался особый статус монашества: связь аскезы с мистической молитвой. Собственно говоря, молитва должна была продолжаться целый день. Большую роль сыграло понятие божественного света, ведь оно занимает важное место в Евангелии, в литургии и догматике389. Речь идет о стремлении удостоиться соприкосновения с этим светом в молчаливой молитве390.

б) Монашество придает огромное значение христианизации и христианской жизни в лоне восточных Церквей. Интеллектуальное невежество клира и мирян было, так сказать, компенсировано монастыря ми, но не их ученостью, а их мистико-аскетической деятельностью.

Богоугодные дела монастырей, их благотворительность, помощь бедным, калекам, больным и сиротам были огромным достижением. Однако попечение о душе они практиковали мало; во всяком случае забота о душе никогда не принимала здесь того грандиозного масштаба и величественной формы, как это произошло на Западе, где монашество стало важной созидающей силой «civitas christiana».

Здесь важную роль играет тот факт, что высший руководитель общины, епископ, избирался из монашеского сословия. Не будем забывать, что епископы восточных Церквей тоже были людьми и предпочитали, например, жить в насыщенной культурой столице (Константинополе), а не в провинции391. Но и более созерцательный тип монастыря, а нередко и спокойное и комфортабельное времяпрепровождение никак не поощряло душепопечительную активность монаха, избранного епископом.

в) И все же монашество на Востоке выполняло огромную задачу душепопечения и миссии, и не только косвенно, через святую литургию, каковая представляет собой неисчерпаемое Откровение, не только, как уже упоминалось, подавая живой пример героической любви к Господу и следования за крестом, но и путем прямого миссионерского служения. Справедливо указывалось на то обстоятельство (Benz), что не следует судить об их заслугах по нынешнему состоянию еще оставшихся на Востоке Церквей, потому что в течение столетий им приходилось платить тяжелую кровавую дань— иногда вплоть до почти полного истребления— то мусульманам-арабам, то монголам, а затем переживать долгое испытание под турецким владычеством. Если мы захотим узнать, какая сила таилась в этих Церквях, то найдем множество ее проявлений в древней истории Церкви, или в мощном миссионер ском движении русских монахов на восток Средней Азии, или же в христианизации славянских народов. (В наши дни миссионерская деятельность ведется ими в Японии, Корее, Индии, Средней и Восточной Азии.) Главные задействованные здесь силы черпались в монастырях. Даже отшельники следовали призыву Господа, например св.Серафим Саровский, которому Богоматерь велела странствовать по свету. Странник— один из постоянных типов восточно-церковного благочестия, вроде тех, что раньше встречались нам среди кельтско-ирланд ских монахов; «совершая паломничество ко Господу», он символизи рует бездомность Церкви в мире. Многие из этих странников не имели духовного сана, но все они— монахи и миряне— были в какой-то степени миссионерами и не брали с собой в дорогу ничего, кроме Священного Писания и «Филокалии».

6. а) После эпохи Отцов Церкви восточное монашество никогда не было собственно рассадником науки. Наука (поскольку она ставит вопросы о вещах, выходящих за пределы того, что заповедано для достижения блаженства) считалась проявлением излишней суетности, занятием опасным и противоречащим вере и смирению. В принципе для позиции монахов характерна радикальная враждебность науке. Отдельные успехи в мистическом богословии, литургике или аскезе были исключением из правила в эпоху наивысшего расцвета монашества в Византии. С другой стороны, в течение нескольких столетий имелась все-таки возможность богословской подготовки монахов и их дальнейшего образования в библиотеках некоторых монастырей392.

Такое положение сохранилось до настоящего времени, так как в монастырях практически не дается никакого официального образования, разве что для некоторых «монахов более высокого ранга»393. Жития святых читаются значительно чаще, чем сочинения Отцов Церкви и Священное Писание. Правда, в самое последнее время мы, кажется, и здесь наблюдаем близость перемен: возникают мощные импульсы к углублению образования и тем самым создаются возможности также и для научных занятий как некоторой части клира, так и монашества.

б) Пытаясь дать общую оценку восточному монашеству нельзя упускать из виду одно обстоятельство. Как бы высоко ни оценивать его мистико-аскетическое богатство, ему оказались недоступны мощные творческие инициативы, способные выразить старый идеал в совершенно новых формах, и которые Западная Церковь восприняла в лице Бенедикта, Франциска, Игнатия и т.д.

Одна из неисчерпаемых сил восточной Церкви— ее традициона лизм — обнаруживает здесь свои пределы и свою опасность: опасность косности. Только в наши дни намечаются робкие попытки учредить современные душепопечительные конгрегации394.

V. Богословие

1. Когда мы, западные европейцы, собираемся говорить о восточно-церковном богословии, нам прежде всего стоит подумать о том, что богословие— понятие многозначное395. Богословие имеет не только тот смысл, который мы вкладываем в это понятие на Западе. Бывает богословие, вовсе не состоящее или не состоящее по преимуществу из понятийно контролируемых высказываний. Большие разделы монашеского или мистического богословия развивают содержание Откровения совсем иным образом; хотя они и содержат умозрительные рассуждения (Ориген, Бернард Клервоский), но прежде всего они пробиваются в такие области, которые уже недоступны человеческому «рассудку»; они описывают уготованные человеку спасение и оправдание прежде всего как приобщение к божественному396.

К этому виду богословия (за немногими исключениями XVIIв., о которых сказано ниже), можно отнести и православное богословие397. В восточной Церкви нельзя разделить богословие и благочестие. Там нет возможности для возникновения, так сказать, неангажированно го богословия, для «чисто научной» постановки вопроса398 — это всегда также молитва.

Православное богословие представляет собой в большой мере внутреннее единство. Эта целостность сильно связана с тем, что после великой творческой эпохи древних Отцов Церкви и раннего средневековья оно, хотя и не исключительно, но преимущественно удовлетво рялось передачей потомкам сохранившегося наследия: оно в высшей степени традиционалистично.

Но таким образом оно сохраняло близость к ранним греческим Отцам Церкви и тем самым к Писанию. Развитие в направлении понятийно сформулированного догмата происходило только на первых семи Вселенских соборах.

2. Определения этих первых семи Соборов имеют фундаментальное значение. Они показывают (особенно вместе с тогдашним страстным участием широких кругов клира, монахов и мирян в борьбе за формулировки), насколько важной проблемой для богословия и веры также и на Востоке является высокая точность мышления.

Однако, (а) подход к решению этой проблемы находится в тесной связи с литургической молитвой и жизнью; (б) ограничивается молитвословием и сущностно необходимыми вопросами вероучения (и решительно настаивает на том же для ответов), а именно теми, которые представлены в более или менее рудиментар ных догматических формулах упомянутых дефиниций.

(в) Богословие греческих Отцов Церкви— Климента, Оригена и каппадокий цев, а также Дионисия Ареопагита и Иоанна Дамаскина, разумеется, никак нельзя считать ученическим. Но оно избегает почти всего, что имеет тенденцию к концептуальности, точности, юридической или хотя бы законосообразной обоснованности.

(г) Для этого богословия глубоко характерна символичность мышления. Иконопись в сочетании с богословием икон является отличительным признаком менее абстрактного, менее понятийного типа восточного богословия.

(д) Для восточноцерковных писателей в еще более широком плане, чем для Фомы, тайна, именно потому что она тайна, была ядром их позиции. И в этом также проступает типичная для православного мышления «апофатическая» черта; рациональные силы духа, собственно говоря, не активизируются399.

3. Защита почитания икон, борьба против «Filioque» и за исихазм привели, правда, к уточнению нюансов и новым познаниям, однако было одно исключение из сказанного выше, когда в XVII и XVIIIвв. русские богословы сделали попытку превзойти католицизм, создав собственную схоластику. Эта попытка была предпринята после Петра Великого под влиянием протестантской ортодоксии, но столкнулась— как и все более ранние попытки— с догматическими сомнениями иерархии, чего и следовало ожидать.

Как движение, направленное против богословия, сформировавшегося из западного интеллектуализма и слишком легко осужденной за рационализм, следует понимать искания русских богословов новейшего времени— Хомякова, Соловьева, Бердяева, Беляева и Булгакова, имеющие важное духовно-историческое значение. По-разному определяя «сущность» христианства, они пытались построить органически цельную доктрину спасения. Против них московский патриархат400 выдвинул упрек в сомнительности учения. Гносеология Булгакова, например, была осуждена как ересь(Софиологическое учение о. Сергия Булгакова было осуждено в указах Московской патриархии (7 сентября 1935г.) и Архиерейского собора в Карловцах (30 октября 1935г.), но Западноевропейский экзархат, которому о. Сергий канонически подчинялся, это осуждение не поддержал.— Прим. ред.). При анализе общего положения дел следует учитывать также литературное наследие Достоевского, Л. Толстого (последний был отлучен от Церкви) и т.д., в творчестве которых богословские проблемы занимают очень важное место. Это наследие представляет собой весьма сложную величину; многое из того, что превозносится в нем как ценность, не может претендовать на место в лоне православной Церкви, стремящейся сохранить традиционное наследие семи первых Вселенских соборов. И все-таки ценность этой литературы для православия, и даже скорее для его духовного оживления путем внутренней конфронтации с модернизмом, имеет серьезное значение с разных точек зрения.

4. Описанное своеобразие восточного богословия четко просматри вается в сильном подчеркивании непостижимости Господа, которая после древних греческих Отцов Церкви была снова выдвинута на первый план Дионисием Ареопагитом и Иоанном Дамаскиным, затем служила предметом спора исихастов (см. ниже) и констатирована на Соборах XIVв. (Константинополь 1351 и 1352г.). Ни сущности Бога, ни его «энергий» (благодаря которым Он имманентен миру, и мы можем Его «уловить») человек не может выразить ни позитивно, ни негативно, ибо Бог все трансцендирует. Даже понятие «бытие» к Нему нельзя прилагать. Говоря о Боге, следует говорить о «сверхсущности» (Григорий Палама). Это так называемое «апофатическое» богословие401в последнее время пользуется вниманием (Вл. Лосский) как особенно характерное для православного мышления.

Таким образом, постижение Бога есть деяние не духа, но сердца. Постижение Бога предполагает чистоту от греха, добродетель, прежде всего любовь; оно есть событие мистическое: «Добродетель делает богословом» (Серафим).

5. Тот факт, что восточное богословие в лучшей своей части есть богословие мистическое, соответствует своеобразию восточного представления о ниспослании спасения, соответствует постоянным напоминаниям о том, что человек создан по образу и подобию Бога.

Вообще принято считать мистический опыт вершиной личного переживания. На Востоке не так. Там знают мистику общины, а именно литургическую, каковая является выражением жизни Церкви как мистического тела Христова (см. выше, §123). Отношение к Откровению, проникновение в него, познание, а также богословская его «проработка» происходит, следовательно, не индивидуально, не в каждом человеке в отдельности; это в значительно большей степени опыт Церкви, она постигает Бога, а отдельный человек участвует в этом как член Церкви. Поскольку он является членом Церкви, поскольку он участвует в церковном сознании, постольку он может быть богословом.

6. Содержание в чистоте явленного в Откровении блага и достояния происходит не с помощью учреждения или личности, облеченной юридическими полномочиями, но благодаря церковному общинному сознанию (см. выше). Нетрудно понять, как легко при таком подходе догматические формулы могут утерять точность, а степень обязатель ности веры стать ненадежной. Но как раз это и составляет описанное своеобразие восточноцерковного мышления: здесь не ощущают большой потребности в понятийно-точных дефинициях.

Для формирования этого своеобразия было весьма важным то обстоятельство, что богословием на Востоке занимались преимущественно монахи, и оно оставалось в сакральном пространстве; богословская наука не попадала там (за немногими исключениями) вплоть до новейшего времени в «свободную от ценностей» среду, как это происходит в университетах; она оставалась в монастыре. Это в свою очередь объясняет, почему богословие на Востоке в общем кажется столь близким к западному монастырскому богословию.

7. Особый оттенок, структурное своеобразие и тематика восточноцерковного богословия связаны также с космическим расширением Откровения и спасения. Оно отражает космическое положение Христа, о котором говорит Павел и Апокалипсис Иоанна. Все творение, всякая тварь земная тоскует о спасении. Через вочеловечивание и воскресение спасется все творение, оно обладает потенцией к преображению благодаря действию Святого Духа. Это будет воистину новое небо и новая земля.

Этот духовный habitus соответствует божественному промыслу, поскольку простирается в прошлое за пределы Ветхого Завета и охватывает мир язычества. Таким образом, мы в православии встречаем учение о logоs spermatikos: «Живописная книга» Афона категорически предписывает, чтобы при изображении корней генеалогического древа Иисуса в числе предшественников Христа были изображены античные греческие мыслители.

8. Самым значительным мистиком восточной Церкви вообще считается Симеон Новый Богослов († 1022г.). Последним крупным богословом-мистиком был младший современник Григория Паламы Николай Кавасила († 1371г.), теоретик и систематик восточноцерковной мистики. Для XVIIв. следует назвать Киевскую богословскую школу (Петр Могила).

а) Методическую стройность этим учениям придал Григорий Палама (1296_1359), причисленный к лику святых. Он предпринял попытку богословски прояснить учение о созерцании, которое, по его мысли, должно приводить к созерцанию Горнего света, осиявшего Христа. Палама проводил различие между «сверхсущностью» Бога и свойственными Ему божественными энергиями. Эти энергии суть благодать и свет Господень. Лицезрение Света дается молящемуся благодаря строгим аскетическим упражнениям, приводящим к покою и тишине (=исихия); совершать их следует в согбенном положении, устремив взоры на средину тела, равномерно дыша и беспрестанно повторяя Иисусову молитву402. Исихазм и Иисусова молитва (в которой призывание имени Иисуса, соответствующее Св. Писанию, должно вызывать действительное присутствие Названного) приобрела огромное значение для восточноцерковного благочестия. Григорий Палама своим истолкованием предоставил монашеству поистине новую богословскую основу, которой суждено было стать необычайно плодотворной.

Однако его идеи пробивали себе дорогу не без борьбы; дело дошло до страстных богословск их споров, захвативших всю греческую общественность. Главным противником Паламы в споре об исихазме был монах Варлаам (род. ок. 1290г. в Калабрии, † 1350г.), чьи воззрения с самого начала были излишне схоластическими403.

б) Значение и церковно-политическое влияние византийская литература приобрела в период 1330_1453гг., т.е. непосредственно перед крушением Восточной Римской империи. В те времена на Востоке философско-богословские знания достигли широты, какую представляет, например, вместе с другими монах— базилианец, кардинал и назначенный патриарх Константинополя Виссарион (1401_1472): открытый для ценностей Запада, страстный приверженец унии, истинный гуманист, один из великих пропагандистов Платона на Западе и одновременно знаток Аристотеля.

В том же XVв. в России шла борьба против «жидовствующих»; но она велась чисто традиционалистскими методами— ссылками на Отцов Церкви.

9. а) Начиная с XVIIв. вообще ощущаются сильные влияния на православное богословие как со стороны католических, так и со стороны протестантских Церквей.

б) Следует подчеркнуть, что уже в конце XVIв. имеют место крупные конфликты с реформаторским движением в Польше_Литве вплоть до проникновения унитаризма, с одной стороны, а с другой стороны, вплоть до Брестской унии, заключенной в 1596г. (см. выше, §123), несмотря на открытое восстание ее противников. Затем, в XVIIв., здесь имела место великодушная попытка искреннего разговора (Colloquium charitatis) между католиками и тремя евангелическими конфессиями (лютеранами, кальвинистами, богемскими братьями). Но это уже не относится к истории восточной Церкви.

в) Более поздние инициативы, например сочинения Максима Грека († 1556г.) или великолепная попытка создания настоящей научной Академии в Ватопедском монастыре на Афоне, предпринятая в 1753г. Евгением Булгарисом (говоря о нем мы не должны упускать из виду его почти ренессансное восхищение языческими мудрецами античности и современной ему просвещенческой западной философией), натолкнулись на более или менее оправданное противодействие Церкви или (как в случае Булгариса) на ожесточенную ненависть монахов к этим «прорывам грешного мира в святая святых».

г) Самым плодовитым за многие столетия, хотя и не самым творчески самобытным богословом восточной Церкви считается Никодим Хагиорита (В России он известен как Никодим Святогорец (1749_1808).— Прим. ред.) (= со Святой горы Афон, † 1809г.)— необычайно прилежный, мистико-аскетический и литургический автор. Он обработал и дополнил знаменитую «Филокалию», имевшую огромнейшее значение для восточного благочестия404. Кроме того, Никодим обработал «Энхиридион» Макария Коринфского (Венеция, 1783г.), где он выступает за частое причащение. Под непосредственным влиянием «Упражнений» св. Игнатия Лойолы Никодим написал большое сочинение «Духовные упражнения» (Венеция, 1800г.), предложив точную методику созерцания и мысленного подведения итогов дня.

Он затратил также много труда для нового (не вышедшего в свет) издания произведений Григория Паламы. Сборник канонов Греческой Церкви сразу же во вступлении обнаруживает его враждебное отношение к «латинской грязи», к каковой он причисляет и тамошнее крещение. Ему казалось, что отсутствие в латинском обряде полного погружения не гарантирует действенности таинства.

Никодим хотел частично сохранить, частично оживить старое наследие веры православной Церкви и ее обрядовость. Характерным и одновременно в высшей степени знаменательным признаком православного благочестия, переполненного символикой и таинствами, является страстность, с которой он вмешивается в спор о том, можно ли освящать так называемое коливо405 только по субботам, как это единственно допускалось старым обычаем, или также и в другие дни.

г) Дебаты о действенности крещения (погружение у греков против окропления у латинян и армян) в XVIIIв. всегда были очень возбужденными. Вообще действенность таинств, совершаемых у латинян, отрицалась. Формально потому, что латинская Церковь пребывает якобы в ереси, материально потому, что во время святой евхаристии латинянами используется пресный хлеб.

10. а) В массе сочинений, которым, однако, не хватает крупномасштабности, во все века беспрестанно возобновлялась полемика против латинян. В богословских высказываниях после 1453г.— т.е. после падения Византийской империи— замечается усиление враждебности. Более того, все богословие держится на этом комплексе вражды вплоть до утверждения, что церковная самостоятель ность восточной Церкви, ее самобытность лучше сохранится под турецким владычеством, чем под приматом папы. Соответственно все сильнее подчеркивается национально-восточная функция православия.

Промежуточная позиция между уважением к традиции и необходимостью примкнуть к духовному перелому эпохи была занята в Греции в связи с национальным пробуждением (Адамантий Кораис, † 1833г.) в борьбе, которая началась в университете.

б) В наше время делаются попытки, оставаясь в пределах православного богословия, радикально освободиться от чуждых влияний. Георгий Флоровский и его приверженцы защищают радикальный традиционализм, который не только принимает элементы працеркви, но желал бы чуть ли не возврата к тогдашнему уровню развития. При этом богословское осмысление Откровения— начиная с его истоков— предстает живым и сильным. Большая заслуга принадлежит здесь научно-богословским центрам эмиграции, например Институту св. Сергия в Париже, где работали Флоровский, Керн и др., с 1947г.— коптскому православно му центру в Каире, а также богословским факультетам в Афинах, в Фессалони ках, в Румынии и Белграде и богословской школе Халки (Стамбул).

в) Поскольку восточные Церкви заняли позитивную позицию в отношении Реформации, можно было констатировать активизацию их богословской деятельности. Но разумеется, тут же обнаруживается реформаторская дилемма: отдельный богослов, вносящий изменения в сохранявшуюся веками и безусловно обязательную общую традицию. Крайний случай представляет собой патриарх Лукарис, о котором уже упоминали выше (см. §123). Так или иначе, вызов со стороны Реформации (и Контрреформации) привел к возникновению некоторого своеобразного оттенка православной экклезиологии (Могила, Досифей).

Упомянутые прежде русские богословы и литераторы XIXв. (Хомяков, Соловьев, Достоевский) также оказались затронутыми протестантскими идеями. Это влияние особенно заметно в том, что они порой довольно свободно обходились с традиционным догматическим учением.

Не без влияния протестантизма в профессиональном богословии в течение нескольких десятков лет велась дискуссия о том, что именно следует рассматривать в православной Церкви как обязательную догму. Является ли такой обязательной догмой то, что было сформулировано на первых семи Вселенских соборах? И только это? Исключается ли все, что не было отчетливо сформулировано? Как понимать, что определенное на соборах становится непогрешимым и абсолютно обязательным только после принятия со стороны всего православия? И каким образом тогда все вселенские соборы являются носителями непогрешимости? Обязательно ли верить в то, что общее сознание Церкви рассматривает как достояние веры? Правда ли, что разрыв сделал западную Церковь еретической в глазах восточной Церкви? Или же это такое обстоятельство, догматическое значение которого остается пока что неясным (Jungbauer)?

Страницы:
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133 


Похожие статьи

Лортц Й - История церкви